Пазл Горенштейна. Памятник неизвестному

Ю.В. Наша беседа проходит за день до презентации вашей книги «Феномен Солженицына», и я не удержусь от вопроса: что бы вы сказали, если бы сопоставили два имени – Горенштейн и Солженицын, мировоззренчески, писательски?

Б.С. Прежде всего, я должен сказать, что, на мой взгляд, Солженицын не такой крупный писатель, как Горенштейн. Солженицын вообще… ну, он поразительная, феноменальная личность. Роль его и миссию его, и значение его трудно переоценить. Но как писатель он был сильно переоценен… Знаете, как это у нас бывает вообще в России… Как Достоевский на похоронах Некрасова, не думая так, а желая так просто польстить молодежи, которая бесновалась там, сравнил его с Пушкиным, сказал, что он стоит рядом с Пушкиным – Некрасов, то раздались голоса «Не рядом, а выше, выше!»… Вот это вот случилось и с Солженицыным. Я читал тут дневники Шмемана, который потом испытал горчайшее разочарование в нем… Ну, «он выше Пушкина, он выше Толстого, великий писатель земли русской…» – причины понятны, но сильно раздут как писатель. «Иван Денисович» – это замечательная вещь, и романы (хотя они с провалами) – «В круге первом» и «Раковый корпус» – вещи замечательные… Ну а «Колесо» – это говорить нечего, это неудобочитаемо…

Но, в принципе, Солженицын, конечно, прежде всего писатель, у которого получается хорошо и даже выше, чем хорошо, замечательно, великолепно, когда он пишет о пережитом… Но как только он начал писать этот первый его роман «Август четырнадцатого», уже видно было, что это не его… Но, конечно, рука есть, мастерство есть, еще сохранилась сила, заинтересованность в теме, особенно когда там столыпинская эта глава, где его это волнует уже по еврейской линии, это понятно все… (Горенштейн рассказал в одном из интервью, что был поражен, как Солженицын прошел мимо того факта, что Багров, стрелявший в Столыпина, сев в зале, обнаружил, что забыл револьвер в пальто в гардеробе, и страшно мучился, сидел как на иголках в ожидании антракта. Но Солженицыну важнее было подчеркнуть, что Багров – еврей. – Ю.В.) То есть не хочу и приуменьшать его, так сказать, роль и литературное значение, но вот… не мистический при всем своем православии, не космический, сугубо земной, в большей мере политик и деятель, и вообще человек, одержимый своей великой миссией… Единственное, что их сближает (Солженицына и Горенштейна. – Ю.В.), это тот патологический, тухлый, граничащий (переходящий эту грань) с фашизмом русский национализм, который Горенштейн так талантливо вскрыл в этом своем романе «Место». Но Солженицын, конечно, в этом смысле представляет собой не материал для сравнения, а как бы объект eго… Он и сам в конце концов, в конце жизни впал в этот смрад вообще. Так что вот эта точка соприкосновения очень для Солженицына неприятная…