Становясь Лейдой [litres][Becoming Leidah]

Мама держит папину рубашку за рукава. Воротник свешивается вперед, словно кто-то невидимый склонил голову. Словно маму приглашает на танец человек, которого здесь нет.

Я пытаюсь придумать, что еще можно сказать, чтобы ее убедить. Слова выходят такими тихими, что я сама едва слышу себя:

– В ту ночь я сначала вообще ничего не видела. Мне что-то мешало, закрывало глаза. Старуха срезала то, что мешало. И тогда я все увидела.

Мама встряхивает рубашку. Человек-невидимка уже исчез.

– И я слышала волка… Слышала, как он выл.

Мама трет лоб рукой. У нее, наверное, болит голова. Мне видны лишь ее губы, сжатые в тонкую линию.

– Хватит. Выдумывать. Ерунду. – Она указывает на сарай: – Куры. Ждут.

Я чуть вздрагиваю при каждом ее слове. Выпрямляюсь и иду в дом, нарочно топая по ступеням как можно громче. Мамин вытянутый палец и голодные куры мне не указ. Поднявшись на крыльцо, я себя чувствую выше ростом. Я говорю, обернувшись к маме:

– Я знаю, мама. Я помню.

Ее глаза превращаются в щелки.

– И не говори мне, что я не знаю. – Я спешу открыть дверь, прежде чем мама скажет хоть слово. – Я помню ту ночь даже лучше, чем ты.

Бах! Дверь захлопывается у меня за спиной.

Я закрываю глаза и жду. Ничего не происходит, но я чувствую маму за дверью, чувствую ее звенящую злость.

– Надо слушаться маму, Лей-ли. Ты же умница, да? – говорит папа.

Он сидит у камина в кресле-качалке. Я подхожу, вся обиженная и злая, и он сажает меня к себе на колени. Качание кресла действует на меня успокаивающе, взад-вперед, взад-вперед.

Когда злость проходит, я сую в рот большой палец и грызу ноготь, изо всех сил сдерживая слезы.

Иногда я ее ненавижу.

– Порой лучше держать язык за зубами, малышка, – говорит папа. – Молчание уберегает от многих бед.

Он усмехается, его губы прячутся в черной взлохмаченной бороде. Одна бровь поднята, другая опущена. А потом, словно по волшебству, в его руке возникает игрушка.