Электронная книга - «Ультралюбoff (СИ)». Краткое содержание книги:
— Отойдите, гражданки!
— Скорая-то скоро?
— Гражданки, отойдите, я сказал! Ничего страшного! Всего-то чмокнулся в столбик!
— Так кровь же! А он жив хоть?
— Отойдите, гражданки! Жив! Не мешайте движению…
— Что тут произошло?
— Да вот, стукнулся парень.
— У него что-то с машиной было, вихлял последние метров двести, вот он и повёл бэшку свою на таран, не смог, видать, справиться с ней…
— Просто герой геройский!
— Так, вы, пожалуйста, не уезжайте, подпишите протокол, как свидетель, а вас я попрошу уже нахрен уматывать, сейчас службы приедут, не разойдёшься. Эй, эй! Кто разрешал фотографировать? Что за люди? Проходим мимо, проходим! А вы поезжайте!
Потом события закрутились ещё быстрее, понаехали люди разные: врачи в глаза светят, гаишники что-то тут же выспрашивают, журналюги фоткают, и даже с нашего телевидения приехал Пашка Тимофеев с угрюмым оператором «незнаюкакзвать». Тут же ничтожная травма в виде ушиба локтя и ещё раз стукнутого носа до шума в голове(но кровь-то отлично устрашает обывателей) превращаются во вселенскую трагедию. Слышу краем уха, как Пашка вещает, что «только сегодня, известный телеведущий, руководитель информационной службы телеканала был в эфире, но сразу после работы отправился в автосалон, и вот…» Кошусь на коника своего многострадального: мда, фейс подпорчен, но не настолько сильно. И вот, Любочка, меня везут в больничку, а гаишники уже названивают в автосервис на Южной.
Тут же в больничку вызвал своего адвоката — Шолля Эдуарда Натановича, сказал, чего хочу, и честно признался, что вины Любочки почти нет. Эдуард Натанович тот ещё прохиндей, пообещал «независимую экспертизу» и нормальный такой счёт невиновному, плюс возмещение упущенной выгоды в связи с моим «неэфирным видом», а значит, потерей денег. Мой врач, что тут же сидел, прикидывая барыш с такого замечательного пациента, как я, пообещал диагноз «сотрясение» выправить, что якобы сотряс мне мозги «некто раньше», а в авто мне совсем худо стало. В общем, с успехом оправдываю свою репутацию «твари», что мне Петрович (или не Петрович) во сне определил. Уснуть не мог всю ночь, видимо, совесть не давала, сочинял сцену, как Люба узнал об аварии, о том, что я в больнице. Не сбежал бы из города… Шолль сказал, что задержать его не должны, оснований нет. Пожалуй, это был бы перебор, если бы Любку задержали, я и так постарался…
А утром — делегация в палату к умирающему мошеннику: Шолль, Петрович, Люба. Первый аки Демосфен: ораторствует, всякими интересными юридическими словечками кидает в нас, глаза добрые-добрые, участливые-участливые, а сам страшные вещи говорит и бешеные суммы называет. Второй явно чесоткой заразился: нервно чешет себе все места, включая энные, при этом волосья, как радары, вверх устремились — улавливают адвокатские угрозы. Третий — самый горемыка. Серый, унылый, сгорбленный, сидит и время от времени головой мотает и произносит:
— Этого не может быть, этого просто не может быть.
На очередное «не может быть» Шолль уже психически-патетически вздымает руку и указует на звезду в бинтах:
— Как это не может быть? А это тогда что? Мираж? Глюк?
Люба охотно кивает, типа «да, мираж, да, глюк». Петрович, уловивший ещё какую-то опасность, пихает Любу в бок и начинает скулёж:
— Любослав всё выплатит, всё залатает, у него руки золотые…
— Выплатите вы, а уже потом через солидарную ответственность спросите со своего работника всё, кроме судебных издержек.
Слово «судебных» стало ключевым, и Петрович подскочил с места:
— Неужели нельзя без издержек? Может, без суда?
— Конечно, примирение сторон в досудебном порядке возможно. Договаривайтесь! — и опять указующий жест в мою сторону.
— Дар Александрович! — и Петрович трагически заломил руки.
— Если я виноват, то всё, что положено, выплачу, — бурчит Люба и тут же получает в бок от Петровича.
И я начинаю исполнять собственную партию:
— Я что, ублюдок какой? Понимаю всё! Сам виноват прежде всего: я ж приехал в сервис чиниться, а сам машину не оставил, да ещё и сел в таком состоянии…
Люба жалобно всхлипнул, Петрович радостно встрепенулся, а Шолль отрепетированным жестом всезнающего юриста («sed lex, dura lex») предупредительно вскинул палец и показал, чтобы я умолк.
— Эдуард Натанович, я хочу поговорить с Любославом один на один, — продолжал я.
— Конечно-конечно, поговорите, всё уладится! — закудахтал Петрович, хлопнул Любу по плечу и показал ему жалкий пухлый кулачок. А Шолль выразительно наклонился ко мне и шёпотом, но весьма слышимо строго произнёс:
— Не дури, закон на нашей стороне, не нужно благородства… — Театр великого актёра лишился в лице моего адвоката! Нас поспешно оставили одних.
Люба смотрел в пол и мучил свои кулаки.
— Любослав… — слабым голосом начал я, но тот меня остановил.
— Я пока не знаю, как ты это сделал, но ты это сделал спецом. Я разберусь, как только мне пригонят твою бэшку на ремонт. Такой тупой лажи с моей стороны быть не может. Ты не мог неделю разъезжать с подобным браком! Я всё сделал чики-пики!
— А я и не разъезжал, я всю неделю на чужих тачках ездил, так получилось… Ты можешь по одометру пробег посмотреть. Но это не суть! Люба, мне на хрен деньги не нужны твои, а за починку я тебе ещё и заплачу, сам приобрету то, что нужно. Я же понимаю, что у тебя и так проблемы. Замнём всю эту бурду.
— А взамен что? Ты же ничего так просто не делаешь…
— Хватит! — Я дёргаюсь, пытаясь встать на локтях, но, видимо, что-то всё-таки стряс, поэтому сразу падаю на подушку и более слабым голосом продолжаю: — Хватит выставлять меня ублюдком! Я к тебе всегда хорошо относился, Светку твою не соблазнял, наоборот, отфутболил, твои золотые руки рекламировал как мог, ни разу тебе и о тебе дурного слова не сказал, пришёл тебе помощь предложить, а ты как… как… я не знаю… как капризная баба! Мечешься: то он скорбный муж, которому откровенно похрен, что его благоверная мутит с неким хлыщом, то он, видите ли, в ярости, когда ему правду говорят!
— Стоп! Не надо проповедей! Чего тебе надо, благодетель? Да не дёргайся ты! Лежи, раз уж башку стряс!
— А я скажу. Раз уж я такой бесполезный здесь обозначился, то ты поживёшь у меня: сначала у меня с неделю будет больничный, доктор велел лежать. Но потом я не смогу на работу не ходить, на мне отдел. С таким красивущим лицом в эфир, конечно, не полезу, но руководить смогу, ты меня до телецентра довозить будешь на своей, а там, глядишь, и мою починишь. И не нужно сейчас придумывать пердулу, раздувать свои комплексы. Скажи «да»! — последнее я всё же крикнул.
— Не… нельзя… — опять испуган Люба, опять включил застенчивого медведя. — Я машину починю и, что он там говорил, эти… выгоды возмещу. И будем квиты!
— С каких барышей? Ты клад где-то отрыл? Или наследство предвидится? Не будь лопухом!
— Я буду лопухом, если соглашусь…
— Да почему? — я даже застонал от этого тугодумия (или упрямства). — Короче, Люба, не вынуждай меня всю эту хрень юридическую затевать, просто скажи «да»! Я ж не замуж тебя зову! И потом, я хочу, чтобы ты пластиков этих с брынзой напёк…
— Плачинды которые? С перцем и сыром?
— Их самых.
Люба покраснел и вытер потные ладони о джинсы.
— Мы договорились? — дожимаю я любимого кулинара. — Меня через пару часов домой отправят, я на тебе поеду, так и знай… Мы договорились? Не придумывай там в голове своей ничего! Нет опасности! Нет никакого подвоха! Мы договорились?
И он кивает головой. Уф-ф-ф… Правда, тут же поднимает эту самую голову и спрашивает глухо:
— Деньги же выгоднее… Зачем тебе это надо?
Я отворачиваюсь к окну, сейчас буду рисковать:
— Ты мне нравишься. Вот и всё. Скажи мне «да»!
И он не успел ответить, так как дверь распахнулась и влетел ураган. Ураган прижал руку у груди и тоненьким голосом заголосил:
— Уи-и-и! Бе-е-едненький!