Вдоль горячего асфальта

Боже мой, что сказали бы в санатории!

Чащу будто вырезали из жести. Прутья и даже листья кололи и жгли, как все на этом каменистом полуострове, где шелковистый в мае лепесток — в июне — нож и ланцет.

Павлик занозил палец, но на лице его вдруг появился светлый блик, будто Павлик заметил, что скала над головой не такая уж серая, а в небе нет облаков.

Маша осторожно наблюдала за Павликом.

Обломав и подав Павлику сук, она подыскала палку и себе.

Вспоминая уроки туристского лагеря, Маша по всем альпинистским правилам не бежала с горы, а спускалась так же медленно, как подымалась бы, и Павлик, казалось Маше, тоже вспоминал уроки горного шага, и не сползал и срывался, а ступал уверенней и равномерней.

Он ожегся, и тут ему в голову пришел чудесный, выраженный точными словами образ. Он подумал об оружейной палате растений. Жаль, забыл карандаш, — надо бы записать.

Маша, как говорят альпинисты, страховала Павлика в трудных местах, но не напоминала, что палку следует ставить со стороны горы, а не пропасти, сам Павлик ставил палку именно со стороны горы и даже находил в этом удовольствие. Они достигли высохшего речного русла, заваленного стволами и колодами, и Маша по ним перевела Павлика с правого берега на левый — совсем как проводник, который вел их через Бечо, с той разницей, что на их пути из Балкарии в Сванетию под ними метался среди циклопических камней громоносный поток, здесь же они форсировали ручеек, лопотавший в смиренном тальнике.

Павлик, как показалось Маше, обратил внимание на толстые дудки диделя (пятницкое название) и на лопушник, будто выпачканный йодом, — и Маша вспомнила, из диделя Павлик и Костя делали шприцы, а из лопуха — она, Машутка, шляпы.

Павлика (уже на левом берегу), по-видимому, заинтересовали хитросплетения корней, походивших на старичков лесовичков, потом он будто прислушался к шуму источника, запертого в колодезной штольне, после чего остановился над брошенной оберткой от конфеты, поднял и стал рассматривать.

Изделие сахалинской кондитерской фабрики — конфета попала сюда, на тридцатые градусы восточной долготы, с градусов сто сороковых.

— Маша, — сказал Павлик, — тысячи километров условность! Даже воины Батыя могли занести предметы быта из Пекина к Кракову.

Это были первые слова, произнесенные Павликом после того, как Маша отпустила такси, и она, Маша, торжествовала, тем более что тропа превращалась в парковую аллею.

Сосны между тем сменились дубками, и тогда у Маши на светлом платье и у Павлика на белом костюме заиграл солнечный калейдоскоп.

Лес редел. Он, вероятно, кончался, так как надпись на доске разрешала курить и для курильщиков поставили скамью.

Павлик тотчас же сел.

— Покажи свои раны, — сказала Маша, не садясь.

Павлик показал свои царапины.