Чулымские повести

— А она дома, учительница?

— Вы к Софье Павловне?

— Обязательно к ней. Она и говорила, да я забыла, у ково живет…

— Она поселена при школе. А счас рыбу на пропитанье удит, вон та-ам…

Варя дружески похлопала Федотку по плечу.

— Веди-ка, боец молодой! Хорошо ты все говоришь…

Для парнишки игра была кончена.

— Федот я…

Оказывается, Чулым бежал рядышком, за дымчатыми ветлами.

Большая, спокойная к осени река голубела в глубоких земляных ярах, только слева, на излуке застекленевшей воды виднелась белесая песчаная коса.

Другой берег Чулыма тоже густо оторочен седатыми тальниками, и лишь где-то далеко за ними проглядывала темная кромка соснового бора.

Под яром на приплеске стояла у воды тоненькая голенастая девушка в выгоревшем голубеньком платьице, в белом платке, повязанном так, что он плотно обертывал всю шею.

«Это она от комаров», — догадалась Варя, с интересом разглядывая платок учительницы — такой она видела впервые: черные напечатки изображали заводы, фабрики с дымящими трубами, какие-то здания, людей с флагами…

Девушка услышала шаги, обернулась, вскинула удивленные глаза. Они были зеленоватые, широко распахнутые в мир. Игривая челка светлых волос и вовсе молодила девушку.

— Просили — привел вот… — сконфузился Федотка перед учительницей.

— Спасибо, Федот! А ты что бросил рыбачить? Мы же с тобой соревновались… Ладно, ступай.

Кольша что-то застеснялся, кивнул девушке, отошел к лодочному причалу. Он никогда не видел большой, с виду такой вот ласковой реки под голубым-голубым небом. Хотелось искупаться, но побоялся, глядя как рядом, в заводи, сильно и разбежисто кружило воду, как скоро в эту струистую круговерть затянуло сохлый ветельный лист. Он сполоснул лицо, помочил голову, попил из ладошек и старательно расчесал свои жесткие черные волосы.

О чем говорили девушки — этого Кольша не слышал, видел только, что Варя показывала учительнице свои бумаги. Что-то быстро у них наступило понимание, что-то сразу их сблизило — молодость, конечно. Девушки в чем-то признавались, перебивая друг друга, соглашались в чем-то и даже залились смехом.

Варя подошла к Кольше довольнехонькая.

— Ну, пристяжной мой, мешок на плечи и — айда! Соня нас к себе приглашает.

Подошла Соня — босоногая, легкая. На веревочной сниске у нее висело до двух десятков небольших окуней, ершей и чебаков.

— Вот, опять надергала на ушицу. Мне уж рассказала Варя о тебе. Зову в свой дом, Коля!

Старую школу, а стояла она несколько поодаль от деревенской улицы, густо обступали насаженные ели, сосны и разросшаяся желтая акация. Четыре больших классных комнаты, учительская со старинными шкафами и боевыми часами, квартира для заведующего, а во дворе — игровая и спортивная площадка, огород, ягодник… Да, была же в этих старых, всегда высокопоставленных земских школах какая-то непреходящая торжественная значимость, какая-то интимность, особенно вот в такие тихие летние вечера. А и снежной зимой в окружении строгих, вечнозеленых елей и сосен тут думалось о чем-то высоком, чистом. Потому, знать, и были столь преданы своему просветительскому долгу, деревенскому люду прежние земские учителя — истинные русские подвижники.