Где ты, маленький «Птиль»

«Душу раскрывает, гад, — подумал я. — Или хвастается».

— Мы и в наручниках — кулачные бойцы. Тем более я когда-то летал. Оказались мы у винтокрыла, стоявшего с краю, а там двое всего повстанцев было. Два сильных удара ногами — те вповалку до утра. А мы — в машину и в небо. Это я мог сделать и в наручниках. Пока летели, а, Грип распилил наручники…

— Зачем ты мне все это рассказываешь?! — нарочито грубо спросил я.

Он поглядел на меня, расхохотался и сказал:

— Чтобы ты знал, с кем имеешь дело!

— Я это давно знаю. По трем ударчикам по голове.

— Кто стрелял?! — рявкнул он. Заревел как хурпу.

— А я откуда знаю? Мы жили в глуши, в палатке, я и отец. Недалеко был поселок моро, километрах в трех. Моро говорили, что рядом скрывается отряд повстанцев. Наверное, они и стреляли.

— Это почему это?! Из-за тебя, что ли?!

— А хоть бы и из-за меня! — Это я даже прохрипел зло. — Когда-то меня уже украли, кое-кто из квистории, делая вид, будто это повстанцы. Потом меня действительно выкрали повстанцы, разницу-то в обращении я заметил. И знаю…

— Это как же ты заметил? И что ты такое знаешь?!

— Я думал, ты умнее, — сказал я, наглея на глазах. — Ты же сам мне все рассказал. Вас ищут — это факт. Стрелять по вам могли и повстанцы-соседи: узнали о вас по коммуникатору…

Он глухо зарычал, но мне показалось, что в глазах его мелькнуло нечто вроде уважения ко мне.

— Да, телек я у повстанцев смотрел и слушал, — сказал он. — Слышал, когда они хвастались, что взяли вас под свою защиту, а Орика и дочь превратили в заложников. Взяли вас под защиту, а бросили в глухом лесу.

— Кулачный боец ты классный, — я рассмеялся, — но думаешь с трудом. Твоего дружка кокнули, а мы, видите ли, были без защиты в глухом лесу. Учти, по а, Грипу, мертвому или живому, «вычислят» и тебя.

— И все же твои повстанцы тебя не уберегли! — захохотал он. — Ловко я тобою закрылся, а? Ну, когда бежал к машине.

— Вы зря из-за меня сели, — сказал я.

— То есть как это зря?! Ты мне ого как пригодишься!

— Потеряли время. Не знаю, успели повстанцы под Калихаром связаться с Тарнфилом, что вы дали деру, но уж эти точно сообщат, которые кокнули твоего дружка.

— Каким это образом? Ради чего?

— Плохо у тебя с головой, — сказал я. — Да из-за меня, из-за меня же! Они не стреляли по вашему вертолету, потому что по его номеру знали, что он повстанческий, а вот когда вы поволокли меня… Зачем я тебе нужен?! — резко спросил я.

— Ты мне голову не задуряй, — сказал а, Урк. — Политория-то от вас, от землян, в восторге. Квистор, того и гляди, выменяет своего члена правительства, уля Орика, на тебя.

— Да-а, я в тебе ошибся, — сказал я. — Расчет умный. Тебя, может, даже в квисторию введут, каким-нибудь старшим инспектором.

— Бери выше, — сказал он. — Они бы мне в квистории дорого заплатили, доставь я им Орика — члена правительства. Но еще больше — за Орика-предателя.

— Как это — «Орика предателя»? — удивился я. — А так, — сказал он. — Я-то кое-что о нем знаю, квистория, может, и не знает, а я знаю. Повстанец он, этот ваш Орик, а по телеку объявили, что он заложник, для отвода глаз.

— Если он повстанец — в чем я сильно сомневаюсь, — сказал я. — То они его за меня не выдадут.

— Выдадут, — сказал он. — Ты — гость. Великий гость — вот смех! Ты спас его дочурку, красу Политории! Да они готовы его же кровью заплатить за твое всеполиторское благородство!

Внезапно у меня вдруг пропало всякое желание говорить с этим гадом. Что сейчас делается у моро? Оли давно вернулась и все рассказала. Пилли намерена быть в Гарнфиле, а папу, когда он узнает, что меня похитили, тоже махануть в Тарнфил теперь никто не удержит. Почему этот гад столько времени, можно сказать, беседовал со мной, что-то выспрашивал, чем-то даже делился? Я вдруг понял: у него была та же реакция, что и у узкоглазого, когда он изложил мне и Пилли свои условия Орику. Пилли заговорила, и он стал слушать, любое слово привязывало его к креслу, он хотел понять, разобраться, потому что был в себе не уверен, потому что боялся. И а, Урк тоже боялся, он, сам того не понимая, говорил со мной, желая услышать что-то успокаивающее, хоть что-нибудь. Он — боялся.