Ранняя осень [Повести и этюды о природе]

Утробно ревел мотор, гусеницы надсадно скрежетали о лед, и Артем не сразу услышал истошный, раздирающий душу вопль:

— Арте-ом, прыгай на лед! Арте-о-ом…

На холмистом противоположном берегу с кроваво-рыжими проталинами, совсем обнажившемся от снега, стоял человек и неистово махал сдернутым с головы малахаем.

«И чего этот Ватрушкин горлопанит, как на пожаре? — подумал с раздражением Артем, все еще не чуя сердцем нависшую над ним беду. — Чего там стряслось? Не останавливать же машину на середине реки и бежать сломя голову к этому паникеру?»

И снова — в последний раз — донесся до Артема визгливый, прямо-таки бабий свербящий голос:

— Прыгай, черт…

Но было уже поздно.

Нестерпимо ясный, лучившийся мартовской синевой лед вдруг гулко затрещал, тяжелый трактор с пугающей беспомощностью накренился влево… Лишь в самый последний миг Артем распахнул железную дверцу, но выпрыгнуть из кабины не успел. Под ноги хлынула вода — черная, тяжелая, словно кипящая смола, и тотчас вместе с машиной он рухнул в обжигающую ледяной стужей бездну.

Когда же Артем вынырнул из бурлящего потока, когда сгоряча, без особых усилий, маханул на лед, началось что-то невообразимое.

Ни с того ни с сего вспыхнула на Артеме одежда, будто он только что побывал в кипящем смоляном котле. Слепяще жарким пламенем занялись и куртка, и ватные штаны, и непомерно тяжелые валенки… Задыхаясь в смрадном чаду, Артем ринулся к берегу. А коротышка Ватрушкин все еще по-прежнему стоял над обрывом, смешно как-то размахивал руками, точно ветряная мельница крыльями, и уж не своим, а Степкиным голосом орал:

— Караул, помогите!

Судорожно глотая раскрытым ртом все тот же смрадный чад, Артем вскинул, глаза и оторопел. Затекшие руки его лежали на раскрытой книге. Вулканом коптила керосиновая лампа, а в оконный переплет кто-то дубасил изо всей силы кулаками:

— Артем!.. Артемушка!..

Еще не понимая, очнулся ли он от кошмарного сна или все, что сейчас происходит, — начало нового кошмара, Артем вскочил, роняя тяжелый дубовый табурет, и бросился вон из освещенной зловещим багряным пламенем избы.

А когда он, задыхаясь, распахнул впотьмах сенную дверь, Степка, такая в этот миг жалкая и беспомощная, упала ему на грудь и зарыдала.

— Артемушка, касатик, за мной кто-то гнался, — пролепетала немного погодя девчонка, чуть придя в себя. — Я по дороге бегу, а он леском по краю опушки. Видеть не привелось, а слышать слышала: снег под ножищами проваливается, ветки трещат, а ему хоть бы что!

И Степка, не сдержавшись, снова заревела.

— Успокойся, — сказал Артем, глядя поверх Степкиной головы на сереющую в глухом ночном мраке заснеженную поляну, окруженную черным и тоже глухим сосняком. За лесистой долиной — и справа и слева — громоздились горы. Вершина за вершиной тянулись к мглистому небу какого-то неопределенного цвета: фиолетового? густо-синего? пепельно-лилового? Нет. В то же время все эти цвета вобрало в себя молчаливо-диковатое ночное небо с редкими пока еще звездами.