Вьетнамские каникулы, или Записки дауншифтера

– А я знаю. Я вам с подругой визы делал. Гера, – произнес я, и привстав, чуть мотнул головой.

– Гера это Герман? – продолжила разговор моя спутница, – ваши родители что, «Пиковую даму» любили?

– Ну, во-первых, там был немец Германн, с двумя «н» на конце, во-вторых, это была его фамилия, а не имя. Кстати, имя его писатель так и не указал. Ну а в-третьих, я рад, что сижу рядом с молодой красивой девушкой, которая читала Пушкина, ну или хотя бы слышала о нем!

Ева надула губки. Видимо, природная воспитанность не давала ей возможность ответить на мое хамство, и она произнесла чуть заплетающимся языком, стараясь чеканить слова:

– Не знаю, как в оригинале, но в опере Чайковского в либретто, он с одним «н», а вот то, что это фамилия я, честно говоря, не знала.

– Снимаю шляпу! Гера – практически моё второе имя и, по совместительству уменьшительное от Георгий. Родители хотели назвать меня Герман, но дедушки и бабушки взбунтовались.

– А мне имя Герман нравиться!

– Мне тоже, но уж как назвали, так назвали. Причем, как выяснилось Герман имя почти русское. В древней Руси «предки» Германов были Ерманы, или Ермаки. А вы что оперу любите?

– Ой, это длинная история! У меня все в семье деятели культуры. Пойдемте Ерман, смотреть на маяк!

Ева схватила меня за руку, как ребенок берет родителя, и потащила в сторону входа в башню. Вьетнамец, дремавший на входе, долго упирался, что-то лепетал, но капитулировал при виде сто тысячной купюры, пропуская нас в чрево маяка.

Продолжая держаться за руки, мы поднялись по извилистой лестнице на самый верх, в световую камеру. Отсюда открывалась завораживающая панорама спящего города. Пока моя спутница любовалась ночными красотами, я, воспользовавшись прекрасным освещением, принялся ее рассматривать. Ева была спортивно пропорционально сложена. Длинные серферские шорты зрительно укорачивали ее ноги, но если бы на ногах вместо шлепок были туфли на каблуке, а вместо шорт короткая юбка, она выглядела бы определенно красавицей. Светло русые волосы выгорели под экваториальным солнцем, и поэтому, Ева смотрелась почти блондиночкой. Под опаленными ресничками, которые забыли, что такое тушь, блестели веселые, постоянно бегающие глаза. Чуть вздернутый обгоревший нос придавал лицу легкомысленное, по-детски непосредственное выражение. Кипельно белая майка, одетая на голое тело, бессовестно обтягивала небольшую грудь, удивительно правильной формы.