Одиночество дипломата [сборник]

Автор «Белой гвардии» и «Собачьего сердца» не попал в подвалы Лубянки, как это случилось со многими, куда более лояльными режиму литераторами. По необъяснимому капризному повелению Сталина Булгаков получил «охранную грамоту» для «Дней Турбиных». В самые жуткие годы сталинских экзекуций, когда почти прекратилась литературная жизнь страны, «белогвардейская» пьеса не сходила с подмостков главного драматического театра страны. На сцене происходило все, что видеть советскому человеку было категорически запрещено: дворян-офицеров, буржуазный быт, кремовые шторы, рождественскую елку, «отмененную» в СССР как религиозный пережиток. Булгаков почти уверовал в бытие злой силы, незримо охранявшей его и чудодейственно посылавшей свое благо.

Незаметно появляясь в глубине своей ложи, когда уже погас свет, «великий вождь» не менее пятнадцати раз посмотрел мхатовский спектакль. Однажды он даже сказал Николаю Хмелеву, который играл Алексея Турбина: «Мне ваши усики снятся». Философ-булгаковед В. Я. Лакшин подметил, что Сталин после малодушного бегства из Кремля в первые дни войны, решившись выступить перед своим народом 3 июля 1941 года, сознательно или бессознательно употребил булгаковскую фразеологию и интонацию. «К вам обращаюсь я, друзья мои…» (вместо казенно-советского «товарищи») — слова из взволнованного монолога Алексея Турбина в минуту страшного испытания — слова, которые от Сталина ни до этого, ни после никто не слышал.

Помимо «вождя народов» регулярно ходил на спектакль и американский посол. По воспоминаниям жены Булгакова, Билл Буллит появлялся на «Днях Турбиных» едва ли не так часто, как Сталин, и держал перед собой текст пьесы, который ему перевели на английский. После одного из спектаклей он встретился за кулисами с автором.

Филадельфиец с его отменным вкусом высоко оценил булгаковский дар. Об этом говорят неоднократные восторженные высказывания посла, зафиксированные современниками. Помимо «Дней Турбиных», Буллит хвалебно отзывался о «Мольере» и даже переправил английский перевод пьесы для постановки в Америке. Жена писателя Елена Сергеевна Булгакова отметила в дневнике, что именно посол называл Михаила Афанасьевича тем самым словом, которое столь много значило для него — «мастером».