Невилл Чемберлен

Тут же воспользовался этой ситуацией Ллойд Джордж, который мечтал опрокинуть правительство всеми доступными средствами. Он немедленно выступил с инициативой принятия предложений о перемирии Гитлера и здесь уже столкнулся не только с гневом премьер-министра, но и вся палата общин немедленно ополчилась на «валлийского волшебника». Чемберлен с должной твердостью предложения Гитлера отверг. В палате лордов ему вторил Галифакс: «Когда проблема в сфере международных отношений обострена, поскольку сегодня в Германии отрицаются элементарные права человека, эта проблема затрагивает уже что-то более инстинктивное и глубокое в универсальной совести человечества. Поэтому мы боремся, чтобы поддерживать власть закона и важность милосердия в деловых отношениях между людьми в великом обществе цивилизованных государств»[532].

Чемберлен опасался этого мирного предложения Гитлера не потому, что не хотел мира, а потому, что перестал верить Гитлеру и ждал переворота, надеясь, что немцы сами откажутся от своего фюрера. Премьер-министр боялся реакции, которую подобное предложение вызовет. И, действительно, Дэвид Ллойд Джордж с его призывами к миру (хотя Чемберлен не верил и ему и видел в этом исключительно уловку по свержению своего правительства) стал только первой ласточкой в этом процессе.

Начали просыпаться доминионы, в частности, Канада призывала к конференции с нейтральными державами — Италией, США, СССР; лейбористы начали кампанию за договорной мир, включающий даже пересмотр колониальной системы. Чемберлен по этому поводу иллюзий не испытывал, у него была своя стратегия, о чем он писал сестре: «Моя политика продолжает оставаться прежней. Держаться, хотя это и трудно. Продолжать экономическое давление, спешить с производством боеприпасов и военными приготовлениями с предельной энергией, не предпринимать наступления, если Гитлер не начнет его сам. Я считаю, что, если нам разрешат продолжить эту политику, мы выиграем войну к весне. Но сможет ли Гитлер позволить нам сделать это? Как я писал тебе, военные (не политики) не думают, что он пойдет на подобное. С военной точки зрения они полагают, что сначала он вытеснит французов с участка, который они заняли между линиями Зигфрида и Мажино. Тогда они навалятся на линию Мажино, и когда максимальное количество французских войск будет собрано там, они сделают внезапный налет на Голландию и Бельгию, возможно, сопровождаемый воздушным нападением на наши аэродромы, порты и авиационные заводы. <…> До сих пор у меня было единодушное согласие коллег, включая Уинстона, который, и я рад это сказать, хоть и наслаждается каждым моментом войны, но достаточно благоразумен, чтобы не рисковать нашими военно-воздушными силами в операциях, которые не будут решающими»[533].

Опять премьер-министр, что называется, как в воду глядел. До зимы 1940-го открыто выступать никто не собирался. Ожесточенные бои велись только на море, британские подлодки топили немецкие с переменным успехом к большому удовольствию первого лорда Адмиралтейства. Черчилль продолжал свои бумажные бомбардировки, заваливая Чемберлена письмами, мало имеющими отношение к его обязанностям. Премьер-министр, наконец, просто не выдержал, вызвал его к себе и отчитал за то, что он отнимает у него время, а также за то, что будет потом издавать все эти письма в своих книгах, Черчилль пообещал, что больше так делать не станет.