Избранные произведения. III том

Так что, даже когда я встал и медленно побрел вниз по залитому солнечным светом лугу к ивам, росшим вдоль крепостного рва, я шел не как во сне, а как будто я сам чье-то сновидение. Я, правда, не знал, кому я могу сниться, разве что самому себе, но и это не имело значения. Я встал на колени в тени ив и опустил изодранные руки в холодную воду рва. Совсем рядом со мной — я мог бы достать его рукой! — медленно, поблескивая чешуей, проплыл золотистый карп; он тоже спал. На поверхности воды застыла водомерка на своих четырех крошечных «поплавках». Под мостом спали в своем глиняном гнездышке ласточка и ее птенчики. Высоко на стене замка, в открытом окне я заметил женскую головку с шелковистыми темными волосами; женщина спала, уютно устроившись на пухлой руке, лежавшей на подоконнике.

Я разделся, двигаясь медленно и спокойно, точно во сне, и скользнул в воду. Плавать я, правда, почти не умел, но часто купался в лесных ручьях. Ров оказался глубоким, но я, цепляясь за каменную кладку, вскоре нащупал ногами ивовый корень, торчавший из стены чуть ли не до середины рва. Усевшись на этот корень, так что из воды виднелась лишь моя голова, я стал наблюдать за тем золотистым карпом, что почти неподвижно висел в прозрачной темноватой воде.

На берег я вылез чистый и заметно приободрившийся. Затем я тщательно выстирал свою насквозь пропотевшую за зиму рубаху и перепачканные землей штаны, оттирая въевшуюся грязь камнем, и разложил одежду на траве под ивами, чтобы подсохла. Моя старая куртка и грубые башмаки на деревянной подошве, набитые для тепла соломой, так и остались там, наверху, под изгородью. Когда рубашка и штаны немного провялились на солнце, я надел их — приятно прохладные и пахнущие водой, — пригладил волосы пальцами, встал и пошел к мосту.

И по мосту я тоже шел спокойно и уверенно, без страха и спешки.

У парадных дверей замка сидел старый привратник, уткнувшись подбородком в грудь, и негромко протяжно похрапывал.

Я толкнул высокую, обитую железом дубовую дверь, и она с тихим стоном отворилась. Два громадных датских дога распростерлись у порога на выложенном плиткой полу: оба пса тоже крепко спали. Один из них «охотился» во сне — перебирал длинными лапами, повизгивал и снова затихал. После солнечного света внутри замка мне показалось темновато, воздух был неподвижный, застойный. Но и здесь, как и снаружи, не было слышно ни звука. Ни пения птицы, ни женского голоса — ничего, даже шарканья ног, даже боя часов! На кухне повара спали, застыв над кастрюлями и горшками; в комнатах и залах спали горничные, держа в руках тряпки для вытирания пыли или какое-то шитье; король уснул вместе с грумами прямо в конюшне, рядом со спящими лошадьми; королева спала, сидя за пяльцами с вышивальной иглой в руке; ее окружали спящие фрейлины. Кошка спала у мышиной норки, а мыши — рядом, за стенкой. Личинки моли так и заснули на шерстяной ткани. И музыка спала на струнах лютни менестреля. Там и время, казалось, тоже заснуло. Невозможно было понять, который час. Солнце спало в голубом небе, и недвижимы были сонные тени ив на воде.