Граф Луканор

— Сеньор граф, — сказал Патронио, — в одной земле, названия которой я сейчас не припомню, был царь, очень молодой, богатый и могущественный. Был он очень гордый, и гордость его достигла удивительных пределов. Однажды, слушая песнь святой девы Марии «Magnificat anima mea dominum»,[4] он услышал в ней следующий стих: «Deposuit potentes de sede et exaltavit humiles». Вы знаете, что стих этот значит: «Господь унизил могущественных гордецов, лишил их власти и возвысил смиренных». Услышав этот стих, он очень рассердился и приказал его вычеркнуть из всех книг своего царства, заменив следующим: «Et exaltavit potentes in sede et humiles posuit in terra», что значит: «Бог возвеличил престолы могущественных гордецов и унизил смиренных». Бог разгневался на такое изменение стиха, и не мудрено, ибо оно придало обратный смысл словам песни святой Марии. Ведь когда Мария увидела, что стала матерью сына божьего, что она зачала и родила его, оставшись девственной и непорочной, когда она поняла, что стала владычицей неба и земли, то, восхвалив смирение превыше всех добродетелей, она сказала о самой себе: «Quia respexit humilitatem ancille sue, ecce enim ex hoc benedictam me dicent omnes generaciones», — «Господь воззрел на смирение рабы своей, и по этой причине все народы назовут меня блаженной». И действительно, ни раньше, ни после нее не было среди женщин столь же блаженной, ибо за добродетели свои, и главным образом за свое смирение, она удостоилась стать богоматерью, царицей неба и земли, повелительницей всех ангельских хоров. А вот с гордым царем вышло совсем иначе. Однажды он захотел пойти в купальню и, окруженный свитой, с большим блеском и пышностью отправился туда. В купальне пришлось раздеться, причем платье свое царь оставил снаружи. И вот, в то время как он купался, господь послал в купальню ангела, который, по повелению божьему, принял вид и обличье царя, вышел из бани, оделся в царское платье и вместе с царскими приближенными отправился во дворец. Входя в купальню, ангел оставил плохое, рваное платье, вроде тех лохмотьев, которые носят нищие. Царь между тем продолжал купаться и не знал ни о чем. Пришло время выйти ему из воды, он кликнул постельников и других слуг, сопровождавших его. Долго и громко звал он, но никто не явился, потому что все ушли с тем, кого они сочли царем. Когда никто царю не ответил, он страшно рассердился и поклялся умертвить ослушников самым жестоким образом. Порешив с досады, что над ним жестоко посмеялись, он вышел из купальни в надежде встретить слуг, которые подадут ему одеться. Но он не встретил никого и, осмотрев все углы купальни, нигде не заметил ни души. В смущении, не зная, что делать, он вдруг увидел лежавшие в сторонке нищенские лохмотья. Царь решил их надеть и тайком пробраться во дворец, надеясь жестоко отомстить насмешникам. Надев лохмотья, он тайком добрался до дворца и увидел у входа одного из привратников, которого хорошо знал и который был с ним в купальне. Он негромко окликнул его и попросил открыть ему двери и впустить во дворец, не желая, чтобы кто-нибудь увидел, в каком позорном виде он вернулся домой. У привратника висел на плече добрый меч, а в руках была толстая булава. Он спросил у царя, что он за человек и почему говорит подобные речи. Царь сказал: «Ах ты, изменник! Тебе мало, что вместе с другими ты насмеялся надо мной, покинул меня в купальне и заставил явиться сюда в недостойном виде? Разве ты не мой привратник? Разве ты не знаешь, что я царь и твой господин, которого ты оставил в купальне? Поторопись открыть дверь, прежде чем кто-нибудь увидит меня, а не то, клянусь честью, не избежать тебе злой и жестокой смерти». Привратник на это ответил: «Негодный дурак, что ты такое городишь! Ступай своей дорогой и не болтай глупостей, а не то я тебя отделаю так, как это у нас полагается для вашего брата! Наш царь давным-давно вернулся из купальни, и мы все вместе с ним. Он пообедал и лег почивать; не шуми здесь, не разбуди его!» Услышав эти слова, царь подумал, что привратник над ним издевается; он страшно рассвирепел, им овладело бешенство, и он бросился на привратника с намерением оттаскать его за волосы. Привратник, желая нанести ему удар, задел его только ручкой своей булавы, и тем не менее кровь полилась у царя из многих мест. Почувствовав себя раненным и сообразив, что у противника есть меч и булава, а у него нет никакого оружия ни для нападения, ни для защиты, вообразив вдобавок, что перед ним — сумасшедший, связываться с которым значит рисковать жизнью, царь решил сходить к своему дворецкому, переждать у него в доме, пока успокоятся раны, и потом уж отомстить своим обидчикам. Но если плохо ему пришлось у дверей своего дворца, то в доме дворецкого дело обернулось гораздо хуже. Тогда он тайком пробрался к своей жене, царице, полагая, что все беды валятся на него оттого, что его не узнали. Про жену же он мог наверняка сказать, что она его узнает. Приблизившись к ней, он рассказал обо всем, что с ним случилось, но царица, полагая, что ее супруг находится во дворце и сильно разгневается, узнав, что она слушает подобные речи, велела своего настоящего мужа гнать палками и выставить за дверь, как безумца. Царь пришел в полное отчаяние, решительно не зная, что ему теперь делать. В великом унынии, жестоко избитый и израненный, он отправился в больницу, где и провел много дней. Когда его мучил голод, он ходил от одной двери к другой, прося подаяния, и все люди смеялись над ним: как это царь нашей земли ходит в таком жалком рубище? И столько людей повторили эту насмешку и в стольких местах он слышал ее, что под конец и сам стал думать, что он — сумасшедший, вообразивший себя царем той земли. Так прошло много времени, и все принимали его просто за сумасшедшего, возомнившего, будто он кто-то другой. И вот, когда царь находился в таком печальном положении, благость и милосердие господа, всегда желающего спасти грешника и все устроить для его спасения, привели к тому, что гордый царь задумался о причине своего унижения и гибели. Он понял, что все это было послано ему в наказание за гордость, и в особенности за то, что, обуянный гордостью и безумием, он велел изменить стих в песне святой Марии. Уяснив себе это, он очень опечалился, и сердцем его завладело жгучее раскаяние. И сильнее всего мучило его не то, что он потерял царство, а то, что своими грехами он оскорбил господа. Окинул он взором свою жалкую жизнь, и полились из его глаз горькие слезы. Днем и ночью стал он молить господа простить его и смилостивиться над его грешной душой. И так сокрушало его раскаяние, что он ни разу не попросил господа вернуть ему назад царство и былые почести. Он не придавал им теперь ни малейшего значения и желал одного: получить прощение грехов и спасение души. И поверьте, сеньор граф, что, по моему мнению, совсем неплохо поступают люди, которые из-за земных благ, желая сохранить здоровье, обрести почести или богатство, совершают паломничества, постятся, подают обильную милостыню, возносят усердные моления, — господь бог, несомненно, зачтет им все это. Но было бы гораздо лучше делать подобные вещи для того, чтобы заслужить прощение грехов и снискать благоволение господне. Вряд ли можно усомниться в том, что они достигли бы своей цели, ибо для бога всего приятнее видеть в грешнике благие намерения, нелицемерное сокрушение и смиренное сердце. И когда гордый царь наконец раскаялся в своем грехе, господь увидел его покаяние, его благие намерения и тотчас же простил его. А поскольку милосердие божие границ не знает, господь не только простил гордому царю все его грехи, но и вернул ему царство и увенчал его еще большею честью, чем прежде, а как он это сделал, вы сейчас �