Ковчег для Кареглазки (СИ)

— Чего тебе? — спросила Крылова.

Лейтенант вошел, а за ним — еще два солдата. Их движения были неустойчивыми.

— Степан, ты пьян?

Ухмыляясь, Сидоров прошел к алтарю. Огромной конопатой ручищей он отодвинул Евангелие, крест и чашу для служений, влезая на престол. Покачиваясь, его ботинки свесились над полом.

— Вас зовут, — словно невзначай сообщил Сидоров. — Мы пришли вас забрать.

Солдаты бродили вокруг, разглядывая иконы, мозаики и фрески.

— Кто зовет? Я никуда не пойду.

Лейтенант насупился.

— Елена Ивановна, не будьте стервой хоть сейчас. Пойдемте из этого святого места.

Ученая достала смарт-браслет, намереваясь отправить в штаб сигнал тревоги. Солдаты немедленно схватили ее и содрали браслет с запястья. Они так грубо дергали, что блузка треснула, и перламутровые пуговицы посыпались под ноги. Лена оказалась с обнаженным бюстом — посреди церкви, посреди солдат.

— Ах ты, горинская сучечка! — один из солдат смотрел с интересом и похотью.

— Мамедов, выводи ее. Я не хочу в церкви… — заявил Сидоров.

Тотчас она рванула к выходу, а вояки устремились за ней. Уже возле двери Мамедов догнал ее, нагло схватив сзади за голую грудь, и с хохотом понес обратно. Она закричала, но получила ладонью по губам. Еще — и снова по губам. И удар по пояснице. Ноги подкосились, она упала. Но пролежала на полу буквально секунды, ведь солдаты забросили ее на алтарь.

— Лейтенант, ты хотел куда-то отвести ее? — спросил Мамедов. — Как?! Ее хрен удержишь.

Он нагло переминал женскую грудь, затем его рука медленно поползла вниз.

— Что вы делаете?! — завопила Крылова. — Степан?! — и получила кулаком в лицо.

— Я не хочу здесь, — неуверенно повторил Сидоров. А с другой стороны — какая разница? И Рафик прав — снаружи эта шлюха поднимет хай.

К Мамедову присоединился второй солдат… они лапали ученую, периодически хлестая за сопротивление, а лейтенант не останавливал их, наоборот, он махнул рукой, словно говоря — ладно, давай так. Крылова снова завизжала во все горло — в одном флаконе смешались гнев и унижение, страх и бессилие. Солдаты лупили ее, но она кусалась и отбивалась, царапалась и кусалась… они расстегнули ей штаны, оторвав пуговицу… кто-то стянул трусы и запихнул ей в рот, кто-то хохотал, тиская грудь…

— Я вижу, что Вам все нравится, — склонился Сидоров. — Вы отличная армейская шалава.

Собрав во рту слюну, смешанную с кровью, Крылова харкнула в него, а он рассмеялся и расстегнул ширинку.

А затем как будто кто-то нажал на паузу. Мгновение офицер стоял, бездействуя, а затем повалился на пол. Перед глазами все плыло, но ей показалось, что в церкви завязалась драка. Какие-то суматошные тени, люди, звери… кажется, ее больше не держали. Раздался выстрел.

Она с трудом встала с алтаря, ноги гудели от побоев, и она присела. Рядом на полу лежал Сидоров. Он хрипел, с разбитой головы возле ушного обрубка струилась кровь.

Драка закончилась, когда третий насильник убежал. Над Крыловой склонился мужчина, и она заплакала — она не знала, где враг, а где друг. Что они еще хотят с ней сделать?

— Лена, все закончилось! Тебе ничего не угрожает, — повторял мужчина.

Сквозь заплаканные глаза она увидела Менаева. В его руках был массивный, забрызганный кровью подсвечник. Рядом вилял хвостом Цербер. Девушка испуганно дернулась, но Гриша обнял ее, шепча успокаивающие слова. И она на какой-то миг почувствовала себя в безопасности.

****

Я сидел под медчастью — Лена не хотела, чтоб я был рядом. Спирты выветрились, и разум мой был трезв, как может быть трезвым разум человека, понявшего весь объем злоключений, им сотворенных.

Уже долго я жил по принципам, мной принятым и придуманным. Да, не удивляйтесь — я беспринципный, и в то же время, у меня есть принципы. К примеру, этот — никогда, слышите — НИКОГДА! — не извиняться ни перед кем за свои поступки. Это слабость. Ведь вы поступили именно так, потому что так было нужно. Или так сложились обстоятельства. Не делайте вид, что это были не вы — а были эмоции, гнев либо алкоголь. ЭТО БЫЛИ ВЫ, ДА! И вы поступили настолько правильно, насколько было нужно. ВЫ — ЛУЧШИЙ! Пусть эти критики сначала на себя в зеркало посмотрят…

Но сейчас этот принцип дал трещину. Мое сознание раз за разом повторяло и прокручивало в голове одно и то же: я, фактически, сам взял и разрушил те хрупкие отношения, которые мне удалось создать. В голове звучала одна и та же строчка из песни, под которую я трахал Афродиту: «Ну, а как же я влюблюсь — если она не ты?! Весь этот мир не ты»…

Естественно, Лена теперь и видеть меня не хочет. Ашотовна… ладно, она была до того. Но Дита! Какого черта? Что на меня нашло?

Хуже всего, что я знал причину. Я был негодяем, презиравшим женщин и планировавшим создать Спермоферму. И я испугался того, как с Кареглазкой мой мозг сломался и прекратил быть рациональным. Я хотел победить это наваждение, эту ревность циничной сексуальной связью, выбить этот клин другим клином, разрубить камень косой. Зачем, зачем, ЗАЧЕМ?! Я ведь мог не бежать от этого, а просто сделать ее главной на моей Спермоферме!

Стало только хуже.

Кузьма хотел меня убить. Сидоров пытался изнасиловать Лену. Происходило что-то смертельно опасное, я ощущал в воздухе тревогу и напряжение. Мне нужно было ее увидеть, но уже целый час Ливанов с Пенсом оказывали ей первую помощь. Надеюсь, она пострадала не сильно.