"К предательству таинственная страсть..." [calibre 1.39.0]

Как и другие из нашего круга, спотыкался на юдофобии любимейших Че­хова и Булгакова, гордился успехами Майи Плисецкой, Альфреда Шнитке или Иосифа Бродского...”.

Вот ведь как бывает: “антисемитизм ненавидел и презирал”, а на “юдо­фобии любимейших Чехова и Булгакова” всего лишь спотыкался! А ведь на “юдофобии” Пушкина, Гоголя и особенно Достоевского можно было так “спо­ткнуться”, что и не поднялся бы...

Как талантливые вроде бы люди запутывались в этой опасной болтовне, красноречиво рассказывает в книге своих воспоминаний “О друзьях и не толь­ко о них” известный в прошлом критик Станислав Рассадин:

“Меня пригласили в “Юность” и: — Стасик! Вы не еврей? — слегка огоро­шила меня Мэри Озерова. — Нет, русский, — робко ответствовал я. — Ой, как хорошо! А то нас и без того здесь много... —

Смех смехом, но вопрос Мэри Лазаревны надолго породил во мне впол­не нешуточный комплекс неполноценности. Вплоть до того, что: “Хочу быть евреем!” — шумел я под хмелем, понимал: хочу пройти испытание недоступ­ным мне “пятым пунктом”, ибо подозревал, что если бы не моё, как говорит­ся, кругом русское происхождение, сама судьба моя сложилась бы иначе...”.

Вот так “шестидесятники” Давид Маркиш, еврей по отцу и по матери, Ми­хаил Козаков, полукровка, и Станислав Рассадин, стопроцентный русский, “поделились” со мной своими мыслями по “русско-еврейскому вопросу”. А вскоре к ним примкнул ещё один известный в те годы, а ныне подзабытый литератор Геннадий Красухин, с наивным простодушием вспомнивший о том, что такое либеральная шестидесятническая тусовка:

“Компания, образовавшаяся вокруг тебя и неизменно приезжавшая в Дубулты аккурат перед Новым годом, воодушевляла. Булат пел свои песни. Олег Чухонцев читал стихи, которые смог напечатать только в перестроечное вре­мя. Михаил Козаков декламировал запретного Бродского, не отредактирован­ных цензурой Самойлова и Рейна <...> Завораживал своими смешными и трагическими байками бесконечно влюблённый в русскую историю Натан (для друзей — Таник) Эйдельман, Стасик Рассадин делился своими парадок­сальными мыслями о драматурге Пушкине. Алик Борин живо воспроизводил эпизоды из зала суда, а писатель врач Юлий Крелин вспоминал много любо­пытного из богатой медицинской практики, но лучшим рассказчиком безус­ловно признавали Булата Окуджаву” (Г. Красухин “Портрет счастливого чело­века”. М. 2012 г.)

Именно о такого рода посиделках “либерально-масонской ложи” пел Оку­джава: “Возьмёмся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке”. А о том, как Натан Эйдельман был “бесконечно влюблён в русскую историю”, расска­зал в переписке с ним Виктор Петрович Астафьев, к сожалению, не знавший, что отец Натана Эйдельмана, журналист 30-х годов, подписывавшийся под псевдонимом Э. Дельман, так излагал в мае 1935 года на страницах “Литера­турной газеты” судьбоносный процесс над выдающимся русским поэтом Пав­лом Васильевым: “Лжёте, Павел Васильев! Нагло клевещете на советскую ли­тературную общественность, которая вышвырнула вас из своих рядов из-за ваших “волчьих” повадок, несовместимых с высоким званием советского пи­сателя. Вам не удастся прикрыть свою уголовную сущность громкими фраза­ми. Вам не удастся скамью подсудимых превратить в пьедестал для монумен­та самому себе. Вы разоблачены до конца”...