Полководцы Московского царства

Еще один успех в послужном списке молодого воеводы.

И в конце 1539 года (то ли в первой половине 1540-го) он уже командует небольшой армией из трех полков на Рязани.

До сих пор у Семена Ивановича была обычная карьера: пять воеводских назначений, из них два в ранге первого лица. Победы принесли ему очевидное возвышение — командование трехполковой ратью, но это могло быть и частным случаем. Бог весть, сумел бы он удержаться на этом уровне или нет. До того весь рисунок служб князя Микулинского напоминал первые шаги Дмитрия Ивановича Хворостинина, рассказ о котором впереди. Ничего блестящего в начале командирской деятельности, много трудной работы и второстепенных постов в ее середине… Такое же будущее ждало, по всей вероятности, и Семена Ивановича. Боевые успехи, как и в биографии Хворостинина, время от времени незначительно повышали бы его статус, сдерживаемый иным статусом — в местнической иерархии знатности. Да, так бы все и было… если бы не одно обстоятельство, враз переменившее судьбу Семена Ивановича.

Как раз около 1540 года умер его старший родич, князь Василий Андреевич Микулинский. И на молодого полководца свалилось наследство, моментально сделавшее его человеком богатым и влиятельным. Ему достались титул микулинского князя, вассалы и сам город, где Семен Иванович оказывался полновластным владыкой. Почти что удельным князем давних времен, хотя и на службе у государя московского[249].

Теперь перед тридцатилетним военачальником открылись возможности для совсем другой карьеры.

И он ими блистательно воспользовался.

Еще один год спустя произошло то самое прямое столкновение, от которого никогда не были застрахованы воеводы на Русском Юге.

Август 1541 года князь Семен Иванович Пунков-Микулинский встретил первым воеводой в Зарайске. Или, как говаривали в старину, «у Николы Заразского». Крымский хан Сагиб-Гирей явился с большим войском к побережью Оки.

На Москве в ту пору было смутно. Великая княгиня Елена скончалась еще в 1538 году. У подножия трона, занятого маленьким мальчиком, воцарилось боярское правление. Придворные партии вырывали друг у друга кормило власти.

Но в ту пору наша политическая элита — бояре, князья, семейства больших московских дворян — крепко держала в своих руках судьбу страны. Затевая междоусобные свары, ни во что не ставя государя-отрока, она все же с полным единодушием выходила в поле, когда требовалось отбить от ворот Руси опасного неприятеля. Московское государство управлялось очень гордой и очень амбициозной, но притом еще и очень ответственной элитой. Это были сильные духом люди…

Русская оборонительная армия вышла на окский рубеж в традиционном составе: пять полков. Большой полк под командой князя Д. Ф. Бельского (он же главнокомандующий всеми полевыми силами на Оке), князей И. М. Шуйского и М. И. Кубенского расположился, очевидно, где-то в районе Коломны. Кроме того, на общий расклад сил влияли гарнизоны соседствующих городов, и там тоже были поставлены крепкие воеводы. «У Николы Заразского» (Зарайск) — князья С. И. Микулинский и В. С. Серебряный-Оболенский. На Рязани (за пределами города) стоял крупный отряд, возглавленный князем М. А. Трубецким. Трубецкому подчинялись младшие воеводы С. И. Жулебин, Ю. Чавкин и князь Ю. И. Деев. На Туле гарнизоном командовали князья П. А. Булгаков и И. М. Хворостинин, а в Калуге — князь Р. И. Одоевский, коему подчинялись И. П. Федоров-Челяднин, С. К. Заболоцкий, а также князь М. Мавкин Умар. Судя по количеству воевод, наиболее крупные воинские контингенты защищали Рязань и Калугу.

Об угрозе вторжения знали заранее. В Москву «прибежали… ис Крыма два полоняника», сообщившие, что крымский хан информирован о стратегических трудностях обороны на южных границах России: часть Государева двора и дети боярские семнадцати служилых городов оперировали в тот момент на казанском направлении, невозможно было спешно перебросить их на Оку[250]. Из Москвы в Путивль, к тамошнему наместнику Ф. Очину-Плещееву, был отправлен приказ: осуществить разведку. Разведчики обнаружили в степи «сакмы великие»[251]. Станичник Алексей Кутуков принес в Москву «с поля» новое известие: он обнаружил врага «на сей стороне Дона на Сновах». 21 июля князь С. И. Микулинский доложил из Зарайска: известия подтвердились, большое вражеское войско идет к Оке[252]. Бывшие крымские «полоняники» и русские станицы в степи передавали весьма тревожные сведения: крымский хан шел со своими людьми, «царевичем» Имином (Эмином), при поддержке ногайцев, турецкого отряда[253], с мощной артиллерией и наемными стрелками из пищалей. Всего — более ста тысяч бойцов. Счет вражеских сил производился в ту пору путем внешнего наблюдения и «по сакме» — конским следам, широкую полосу коих оставляла движущаяся армия. Разумеется, подсчеты эти нельзя считать в полной мере достоверными. Весьма вероятно, они преувеличены. Однако ясно было, что крымцы шли «в силе тяжкой». Это, а также присутствие в армии вторжения самого крымского хана Сагиб-Гирея с сыном да еще в сопровождении изменника — знатного аристократа князя С. Ф. Бельского (обещавшего хану показать броды на Оке) — наводило московское правительство при малолетнем Иване IV на печальные мысли. Очевидно, замышлялось большое нашествие, вроде новой Батыевой рати, похода Едигея 1408 года или же великого нашествия крымцев 1521 года.