Живи и помни (СИ)

Это ведь он вернул ее к жизни. Из-за чертового Пчёлкина она саму себя потеряла, а он выдернул из депрессии, дал работу, помог с институтом… а она даже с проклятым браслетом расстаться не могла, врала, что замок заклинило!

С запозданием в восемь лет догадка пронзила острой иглой и даже заставила испытать прилив жара и передернуться, на мгновение обернувшись в сторону изучавшего остатки некогда дорогой хрустальной люстры Каверина. Ведь он оказался прав. Чертов Володя оказался прав даже здесь и сейчас! Ведь забери Артур Лизу тогда с собой, все же было совершенно иначе. Ведь медицина в Германии была, есть и будет на множество шагов впереди. У Лизки был реальный шанс оправиться, более того, вдали от пресловутой и вшивой Родины она бы уж точно сумела забыть проклятого Пчёлкина раз и навсегда… только вот бежавший в спешке Артур до этого не додумался тогда. А потом она умерла, и все возможные размышления на эту тему отошли на второй план. А теперь получалось так, что и он был завязан во всем случившемся; получалось, что и на его совести смерть этой молодой девчонки…

— Слушай… — Артур дернул шеей и повернулся к Каверину. — Когда глотку режут, это как вообще? По ощущениям.

Володя гадко рассмеялся и пошевелил протезом. Искусственные пальцы с тихим и противным жужжанием медленно сжались и разжались.

— Уж точно не щекотно. Кровью собственной харкать, сам-то представь.

Вопрос и впрямь был глуповатый; но очень уж хотелось Лапшину убедиться в том, что Пчёлкин достаточно помучился перед смертью.

Когда Володя делился с ним своими планами, Артуру было, в общем-то, наплевать на судьбу всей четверки. Он и слушал-то его вполуха — ему хватило услышать, что дни Пчёлкина уж точно сочтены. И что Макс по просьбе Каверина постарается на славу. А теперь выходило, что он, Артур Лапшин, был причастен к убийству того, кого Лиза любила с подросткового возраста. По-хорошему, Лапшин должен был бы испытывать муки совести перед покойницей, но их не было. Было лишь успокоение — справедливость наконец-то восторжествовала, пусть и с запозданием.

А вот о том, что где-то на том свете он их свел, Артур как-то не думал даже. Не верил он никогда во все эти штучки; не верил, крещеным не был, и потому считал, что в могилу врага свел совершенно справедливо.

Собаке собачья смерть.

… — А мы с тобой, Артура, такие дела забабахаем, мама, не горюй, — размышления и фантазии Каверина о скором будущем, высказываемые вслух, заставили Артура вынырнуть из собственных мыслей и прислушаться. — Двадцать первый век на носу, новые веяния, новые перспективы. Конец приходит этой вонючей эпохе, этому дерьму. Впереди у нас столько возможностей, ты себе и представить не можешь!

Лапшин промолчал. Перспективы казались ему чересчур размытыми и неясными, и прекрасно понимал он, что ни выбора, ни иного, отличного от Володиного, пути, у него не было и быть не могло. Что он понимал в здешних устоях, почти десяток лет проведя за границей? Да и, соглашаясь на сотрудничество с Кавериным, он осознавал, что подписывал себе кабалу на многие года.

— Ты что там встал-то? Примета плохая, — Володя рассмеялся, и Артур непонимающе взглянул сначала на него, а потом прямо перед собой. Взгляд уперся в собственное отражение, искаженное осколками некогда цельного, во весь рост, зеркала в резной оправе.

— Херня это все, — Лапшин отмахнулся от осколков и отошел чуть в сторону. В приметы еще верить, глупость какая.

Да и не случится с ним ничего.

— Странный ты все-таки, Артура, — Каверин хлопнул здоровой рукой Лапшина по плечу и оскалился. — Сам же за баб пить отказывался, потому что «они все суки», видите ли.

Артур дернул плечом, скидывая руку бывшего мента, и провел большим пальцем по нижней губе. Ответ напрашивался сам собой, и ответ этот был для Артура самой настоящей правдой. Правдой, которую он носил в себе больше восьми лет. И сколько еще будет носить, было неизвестно.

Только правду эту озвучил он словами совершенно иными. Более подходившими для разговора с Кавериным.

— А она и не баба.

Комментарий к Драббл, R. Артур, Каверин, 1999-ый год.

Драббл спонтанный и совершенно незапланированный. Переделка одной из вырезанных сцен. Стремления обелить/очернить какую-либо сторону не имелось.

Кстати, если вдруг у кого-то из Вас возникнет желание узнать меня чуть ближе и не только с фикрайтерской стороны: я завела себе блог http://janelanadoe.blogspot.ru. Благо, мне есть, что рассказать о себе и своей жизни, так что надеюсь, не заброшу это дело на полпути. Так же буду по мере сил и возможностей публиковать какие-то материалы-ссылки-сноски на то, что помогало мне при написании тех или иных моментов, так что фикрайтерам тоже должно быть интересно. Так же непременно будут некоторые советы из личного писательско-читательского опыта. Ну и просто буду рада каждому из Вас! :)

========== Драббл, NC-17. Витя/Лиза, 1991-ый год. ==========

Ее растрепанная голова покоилась на его плече, покрывая руку распущенными длинными волосами. Кончиком тонкого пальца она проводила по его груди, вырисовывая неведомые узоры и заставляя периодически прикрывать глаза от легчайшего удовольствия.

— Почему ты не спишь? — шепотом он задал этот вопрос, не открывая глаз и коснувшись губами ее макушки.

Лизавета лишь вздохнула и провела кончиком носа по его груди. Они не должны были быть сейчас в одной постели — она была в этом уверена. Нечто подобное девушка уже испытывала — это было чувство какой-то «неправильности», и впервые оно появилось после их близости в санатории. Тогда-то казалось, что это была какая-то временная слабость. Но в этот раз, несколько часов назад… она ведь сама попросила его остаться. Он ничего не понимал, не понимал, почему она решила вдруг уволиться, никому ничего не объяснив толком, не понимал причины этих очевидных метаний. Она видела его непонимание, и ей отчасти было его даже жаль.

Но не из жалости она попросила его остаться.

Убрав руку, девушка села на постели и сгорбилась. Весь ее внешний вид выдавал внутреннее напряжение, с которым она усиленно боролась. Витя видел это — и молчал. Молчал в ожидании того, что рано или поздно она заговорит сама.

Голову словно сковало железным обручем, и Лизавета прижалась виском к стене, у которой и стоял разложенный диван, и на несколько мгновений прикрыла глаза. Витина близость по отношению к ней заставляла все внутри переворачиваться и трепетать, и Черкасова чувствовала неправильность этого.

Казалось, она сходила с ума от уже забытых чувств.

— Все это неправильно, — хрипло она проговорила эти слова, открыв глаза и посмотрев куда-то в не зашторенное окно, на ночное небо. Витя сел рядом с ней, но она, казалось, словно и не заметила этого.

— Если хочешь, я могу уйти.

На мгновение девушка посмотрела в сверкавшие в полумраке синие глаза. Всего мгновение, но этого хватило понять ему, что его ухода она боялась сейчас, должно быть, больше всего на свете.

— Дело не в этом. Дело в том, что, по всей возможной логике я должна, обязана просто тебя ненавидеть. Но все совсем по-другому… знаешь, тогда, в Горьком, когда ты приехал… я впервые по-настоящему тебя испугалась. Меня трясло от страха, и я не могла думать ни о чем, кроме как о том, как бы выгнать тебя. Вот и наговорила… — не отрывая головы от стены, девушка взглянула на молодого человека, и тот не отвел взгляда собственного, — но не было ни дня, когда я бы искренне ненавидела тебя.

Тихий голос дрогнул, и Витя осторожно, но уверенно потянул девушку за руку, взяв ее за тонкое запястье. Она прильнула к нему и прикрыла глаза, когда почувствовала его губы на своем обнаженном плече. Ни слова не сказал он, лаская ее и словно пытаясь успокоить. Но старания его были напрасны: прижавшись к молодому человеку вплотную, Лизавета распахнула глаза и, прижавшись губами к его уху, заговорила прежде, чем его руки двинулись по ее телу ниже.

— Ты понимаешь, что я ничего не смогу тебе дать? Ни-че-го.

Шепот ее — преисполненный слезами и отчаянием — заставил его болезненно зажмуриться и качнуть головой. Ему невероятно больно было слышать эти слова, но еще больнее было осознавать, что всему виной был он сам.