Плотогоны

Рассуждая подобным образом, Антонина незаметно подошла к этому скверу. И вот тут в мгновение ока из головы вылетели всяческие «производственные» вопросы. Она очутилась вдруг наедине с осенью, с опавшими листьями, с бабьим летом. И почувствовала вдруг, что она всего лишь обычная, слабая женщина, которая запуталась в своих отношениях с мужем — видит, что близкий, любимый человек все дальше и дальше отходит от нее, она же ничего не может сделать, чтоб остановить его, спасти их любовь. И так горько стало на душе от этой своей беспомощности, что она и в самом деле заплакала.

«Баба, слезливая, глупая баба», — сказала она себе, однако слезы все лились и лились, носовой платок стал совсем мокрым, и Антонина в какое-то мгновение подумала: как хорошо, что она не красит ресницы — в этом нет надобности, иначе лицо было бы теперь грязным, с темными пятнами от краски.

Слезы принесли облегчение. Бредя сквером в стороне от проложенных дорожек, избегая встречных, Антонина начала постепенно успокаиваться. Вновь возвращались привычные мысли — теперь уже про детей, их школьные дела, одежду-обувку. И все же в сердце по-прежнему оставалась горестно-сладкая нота, которая временами нарастала, отгоняя будничные мыслили тогда снова подступали к глазам слезы.

Потом в памяти ожили звуки хорошо знакомой мелодии. Она уже начала было потихоньку напевать ее, однако никак не могла вспомнить, что это за мелодия. Представила, как должна она звучать в оркестровом исполнении, вышло певуче, мягко, чарующе. Однако что это, что это такое? Так близко, так знакомо, и все же…

И вдруг ей послышался тихий, словно шелест дождя, звук фортепиано. Перед глазами сразу же возник ярко освещенный зал университета, лектор на сцене и пианист за инструментом. «Осенняя песня», Чайковский! Господи, не сон ли все это — молодые годы, невыразимые грезы, чудесное волнение на симфонических концертах. Она любила классическую музыку, неплохо в ней разбиралась, пела в народной капелле — где все это сейчас? Едва узнала Чайковского… А когда последний раз была на концерте? Даже не может вспомнить. Детские штанишки, платьица, очереди в магазинах, долгие разговоры с Алексеем о том, куда поехать летом в отпуск, чтобы было дешевле и экономнее, — это все на глазах, не выходит из памяти, стоит как живое… А Чайковский — всего лишь далекое воспоминание.

Горько, но винить некого. Разве только себя же, за то, что так погрязла в домашних делах, в семейных заботах, забыв, что есть и несколько иная жизнь — более широкая, светлая, масштабная.