Тревожное счастье [изд. 1966 г.]

Саша сжала под столом колено Лялькевича, предупреждая об опасности. Он понял, что она испугалась, и погладил ее руку, успокаивая. Но Саше не верилось, что появление Гусева обойдется благополучно.

— О, да тут веселье! — воскликнул он глухим, но сильным голосом. — Хлеб-соль!

— Благодарствуйте, просим к столу, — сразу же, по-народному просто, откликнулась Поля.

— Просим! — поддержали ее женщины.

— Пожалуйте, пан-начальник! — сказал Даник и встал из-за стола, как бы освобождая место.

Даник отошел к печи и остался там. Саша взглянула на брата и вдруг поняла, что он вооружен и готов к любым неожиданностям. Это ее как-то сразу успокоило.

Начальник отряда подошел к столу.

— Гость?

— Да, пан-начальник, отвоевал, — спокойно кивнул Лялькевич под стол на свою ногу. — Вернулся вот к ней, — он положил Саше руку на плечо. — Чего калеке еще надо? Слава богу, что женка приняла…

— Знаю, — остановил его Гусев. — Слышал. Однако, брат, служба. Должен проверить документы.

Комиссар спокойно расстегнул карман гимнастерки. Саша снова увидела пуговицу со звездой и снова ощутила холодок под сердцем.

Гусев разглядел документы очень внимательно, одну какую-то бумажку даже посмотрел на свет. Читал, шевеля губами и щуря один глаз. Возвращая документы, бросил Саше:

— Посчастливилось тебе. Коли с головой, будете жить припеваючи.

Лялькевич быстро налил стакан самогона.

— Чарку, пан-начальник. Для знакомства.

Гусев посмотрел на стакан голодным волком, облизнул языком толстые синие губы, но пересилил себя и отказался:

— Служба, брат.

— Не побрезгуйте, пан-начальник, — заговорили вдруг старушки, сидевшие как воды в рот набрав.

Он отрезал категорически, даже со злостью:

— Не могу! — И, повернувшись к двери, милостиво разрешил: — Можете гулять попозже.

Ходить по деревне разрешалось до девяти часов вечера. Но кому было до гульбы после такого посещения? Веселье сразу разладилось. Первыми со словами: «Ой, боженька, засиделись мы, совести нет!» — разбежались соседки. За ними ушел Федос. Остались Роман с Ганной и Аксана.

— Выпьем, Петя, по остатней, — вздохнул старик. — Назло супостату, — он едва заметно кивнул на окно.

— Гад, — с ненавистью прошептала Аксана.

Когда и эти гости попрощались, Лялькевич с помощью Даника перебрался на кровать и тихо окликнул Сашу:

— Александра Федоровна, а теперь вам придется вспомнить свою профессию. Тяжелые у вас обязанности. Простите…

Саша сняла повязки и ужаснулась: натруженные за день раны открылись, кровоточили. И сразу же в ее чутком сердце затеплились сочувствие и нежность к этому человеку. Она горячо зашептала:

— Родной вы мой, как же вы терпели? Еще песни распевали! Почему же раньше не сказали?

Отдирая бинты, она видела, как он побледнел, как крупные капли пота выступили на лбу и висках, но ни разу не застонал, не охнул. С помощью Поли и Даника она промыла, обработала раны, наложила повязку. Когда смазывала йодом надкушенную губу, он схватил ее руку, прижал к своей горячей, щетинистой щеке и так застыл, закрыв глаза, без слов, без движения. Саша с материнской лаской погладила его по стриженой голове.