Милый мой Игнатиус

Я просил рассказать деда Ивана про копи, но он не стал, сослался на незаживающие раны. Бабушка Мавка тоже отказалась говорить, сказала только, что ничего хорошего там нет, из чего я сделал вывод, что там действительно ничего хорошего нет.

К концу недели ажиотаж вокруг нас начал спадать. Дед Иван вернулся с рынка и сказал, что ни законников, ни охотников на улицах нет, а фотографии в группе укатили в такие безоблачные дали, что и с прожектором не найдёшь. Не уверен, что о нас действительно позабыли; хотелось бы, конечно, в это поверить, но не просто так Кощей напрягался, чтобы расширить списки отверженных за счёт наших имён. Тем не менее, эту новость мы восприняли с радостью, наступал конец нашему заточению. Жабоид засуетился, начал укорять деда Ивана за сожжение телефона и настроился куда-то идти.

Я никуда идти не хотел. Во-первых, слишком мало оставалось патронов. Судьба уже научила меня осторожности и даже отметину на лице оставила для лучшего запоминания, а на следующую встречу с гномами пятнадцати зарядов могло не хватить. Во-вторых, грызли меня сомнения относительно того, что законники поставили на поисках крест. Понимают, что притаились мы аки мышки в какой-нибудь норке, и ждут, когда выползем. Но чем больше они ждут, тем больше могли охватывать их сомнения: а вдруг мы действительно успели дать дёру из города? Поэтому повторюсь: идти я никуда не хотел.

Но жабоида было не удержать. Он снова начал апеллировать к старшинству, давить на мозг описаниями страданий Василисы в плену… Честно говоря, за прошедшее время Василиса медленно, но упорно улетучивалась из моей памяти, и спустя неделю подпольного заточения стала лицом абстрактным. Я уже не хотел сочинять стихи в её честь, не хотел бежать куда-то за тридевять земель в тридесятое царство ради спасения малознакомой царевны, которую видел-то всего-то пять минут и в положительные чувства которой ко мне сомневался. Сейчас на первый план выходила личная безопасность. Болт в голову, соловьиный свист и холодный подпол сделали своё дело — любовь закончилась. Я так прямо и сказал жабоиду. Тот опешил. Он вытаращил глаза, беззвучно захлопал ртом и развёл руками. Все его планы основывались на моей любви к Василисе, а теперь любви не стало, и если я завершу свои с ним взаимодействия — а отныне меня ни что не держало — он не знал, что делать. Василису не спасёшь, артефактов не добудешь, «Книга Бояна» вообще фантом…