Утраченная планета и панк-мастер ржавых отходов

– Кошка, не до тебя…

Я посмотрел на него и замер. В зубах у него были перчатки. Три штуки правда и все разные, но какая разница. Я стиснул кота в объятиях, целуя его в макушку:

– Ты самый лучший кот в мире! И единственный!

Я радостно вернулся к столу, протягивая северянину перчатки.

– Иглы с нитками найди, петух. Его зашивать надо, – сказал один из панков, натягивая на нос и рот бандану.

Я кивнул, выбегая из дома.

На улице никого не было. Все попрятались, испугавшись заварушки. Я побежал к дому, где жила старуха, которая единственная из всех хорошо относилась к Даниле. Ну, по крайней мере, не боялась. Сначала, никто не открывал, но я продолжал барабанить в ее дверь. Наконец, замок щелкнул, и старушка чуть приоткрыла дверь, испуганно на меня смотря.

– Иглы нужны. И нитки. Выручай, не то Мастер ваш помрет.

Бабка ойкнула и скрылась в комнате. Через пару минут она вернулась, держа в руках небольшой бумажный конвертик с иглами и две катушки ниток.

– Спасибо, – я потянулся за вещами, но старуха перехватила мою руку.

– Нельзя ему умирать, нельзя, – сказала она, – совсем без него худо будет. Спаси его.

– Угу. Спасу.

Я забрал нитки с иголками и помчался обратно.

Еще с порога я услышал глухие стоны. Чужаки привязали Данилу к столу, но тот все равно дергался от боли. В зубах у него был его же ремень, застегнутый на затылке. Один из панков ковырялся в ранах пинцетом, доставая пули, второй развалился на стуле, неспешно куря сигарету.

– Как у тебя со зрением? – спросил меня тот, что оперировал.

– Хорошее.

– Тогда сюда иди. У Гоши оно отстойное. Помощь нужна.

Я как можно быстрее подскочил к столу, протягивая ему добытые вещи.

– Ты куда суешь то, видишь же – занят. Дебила кусок, так бы и плюнул тебе в рожу. Клади на стол, – раздраженно прогундосил он, – руки вымой да обработай. Вот, ватка в перекиси. Одна перчатка есть. Я ее уже продезинфицировал. Аккуратно пинцетом, как я вот, поддевай пулю и вытаскивай. И маску себе на рожу сооруди.

Я кивал ему, запоминая каждое слово и каждое его движение. Данила скулил и изворачивался на столе от боли.

Я натянул на нос шарф, надел перчатку и подхватил пинцет. Посмотрев на тело Данилы, я насчитал 16 пулевых ранений, два из которых уже успел обработать панк с севера.

– Нам нужно вынуть эти четыре пули. И зашить. Иначе он умрет. Короче. Те, что я сказал – ими я займусь. Ты – всеми остальными.

Я кивнул, аккуратно поднося пинцет к ране, из которой сочилась кровь при каждой судороге раненого. При виде этого у меня задрожали руки. Я почувствовал, как тошнота скручивается в желудке.

– Ты долго глазеть еще будешь? Хочешь, чтобы он подох? – прошипел на меня тот, что курил в кресле, Гоша.

Я зажмурился, пытаясь перебороть себя. Вдохнув побольше воздуха, я открыл глаза. Пуля была неглубоко, так, что ее можно было разглядеть. Я навис над плечом друга, соображая, с какой стороны лучше к ней подступиться. Наконец, я поднес пинцет к ране, поддевая краешек пули. Данила тут же дернул плечом, а я вздрогнул. От моего неверного движения, Данила еще сильнее застонал, скручиваясь чуть ли не пополам, несмотря на привязанные к столу руки. Гоша тут же подскочил, аккуратно прижимая его обратно к столу: