Я уйду с рассветом [Vi salverò/Once More Into the Breach]

Вставая, я с трудом смог сдержать стон. Голова и челюсть пульсировали от боли. Поясница ныла и затекла, несмотря на то что кровать, на которую уложила меня Шарлотта, была гораздо удобней койки в столярной мастерской старика, хотя и она не предназначалась для человека моего роста. Поначалу я отказался от кровати, но Шарлотта настояла, объяснив, что не раз коротала ночи на диванчике у Дионн, а мне тот едва ли подойдет.

Скривившись, я выпрямился и подошел к окну. Неуверенно вздохнув, похлопал себя по карману в поисках сигареты и, найдя, сунул ее в рот, не зажигая. От знакомого вкуса табака и бумаги мне стало лучше. После Соммы я поклялся себе, что больше никогда моя нога не ступит на землю Франции.

Мой рюкзак стоял возле стены, рубашка висела на крючке поверх женского платья. По сравнению с грубой тканью этой рубашки, которую мне дала внучка старика, платье выглядело таким мягким… После ужина Шарлотта счистила кровь с рукава.

Я достал из кармана письмо и прислонился к подоконнику. В пятом округе Парижа дома стояли группами, точь-в-точь как мои овцы, сгрудившиеся в загоне в ожидании, когда их поведут на стрижку. Лунный свет, обрамлявший силуэты крыш, был неярким, но читать позволял. Однако в чтении не было никакой нужды: я знал письмо наизусть.

Засунув конверт обратно в карман, я уставился в ночь, наблюдая, как постепенно светлеют тени от неработающих труб. Затем, кое-что припомнив, прокрался к входной двери и, отодвинув занавеску, принялся разглядывать квартиру. Я не забывал, что эта женщина владеет «Кольтом-М1911», даже теперь, когда она крепко спала, лежа на животе и свесив худую руку и ступню в носке с края диванчика. Платье у нее собралось под коленями, при этом туго обтянув бедра. Из-под рассыпавшихся волос были видны лишь часть подбородка и казавшаяся хрупкой шея.

Я вернулся и принес со своей кровати старенькое одеяло, чтобы укрыть ее. Августовские ночи были теплыми, однако Шарлотта, забормотав во сне, натянула одеяло до самого подбородка.

Она казалась такой уязвимой, но я помнил, как решительно эта женщина защищала меня на бульваре и как по-американски прямолинейно действовала потом.

А еще Шарлотта знала имя моего сына.

До того, как я его произнес.