Синан и Танечка [litres]

Таня медленно цедила через соломинку молочный коктейль и думала о том, что она впервые в кафе. Да не одна и не с подружкой, а с мужчиной. Со взрослым, умным и знающим жизнь мужчиной, который прихлебывает черный кофе – без молока, без сахара, надо же! И как только он пьет такую горечь и не морщится? И говорит умное и непонятное.

– Не подумай, что меня всегда интересовала только медицина. Я вообще считаю, что лечить человеческие тела бесполезно, если не врачевать одновременно их души. Только искусство, поэзия, культура могут привести человека к гармонии. Я не согласен с древними, считаю, что здоровый дух первичен – тогда и тело будет здоровым. А вы, Танечка, любите стихи?

– Да… Наверное… – неуверенно отвечала Таня, судорожно вспоминая, что им в детском доме задавали учить наизусть к праздничным концертам.

– Вот послушайте. «Мне на плечи кидается век-волкодав, но не волк я по крови своей…» Это Мандельштам.

У Тани кружилась голова, и в груди становилось тесно – будто хотелось расплакаться и рассмеяться одновременно.

Сергей Викторович проводил ее до общежития, уже на подходе забежал в магазин и вернулся, сжимая за горлышко бутылку вина.

– Так приятно с вами беседовать. Не хочется расставаться, я зайду ненадолго? Танечка, вы любите грузинское?

И Таня снова ответила:

– Да… Наверное…

Не признаваться же было, что она еще ни разу не пробовала вина. Ребята в детском доме, бывало, протаскивали что-то и пили тайком от воспитателей. Тане тоже предлагали, но ее воротило от этого запаха – слишком он напоминал о последних встречах с мамой, о том, что ее погубило.

Но сейчас все было иначе. Даже грозная комендантша на входе в общагу их пропустила. Таня метнулась в общую кухню, утащила два стакана – один граненый, другой – тонкостенный, с нарисованными по краю вишенками. Стаканы были чужими, но она решила, что потом как-нибудь вернет их потихоньку.

Вино оказалось терпким на вкус. Сергей Викторович рассказывал что-то про букет, про разные сорта винограда. Таня же прислушивалась к тому, что происходило с ней. Как по всему телу разлилось тепло, а потом оно вдруг стало легким, почти невесомым. И захотелось вскочить, закружиться по комнате, пуститься в пляс, расхохотаться неизвестно чему.

Она и вскочила. Но сделать ничего не успела, потому что Сергей Викторович тоже поднялся на ноги, шагнул к ней, обнял. Руки у него были крепкие и горячие. И от их прикосновений Тане становилось так спокойно, будто кто-то большой и сильный брал ее под свою защиту, обещал, что отныне она никогда больше не будет одна.

– Танечка, ты чудо! Я с ума схожу от тебя, – шептал Сергей Викторович, жадно целуя ее виски, щеки, губы, шею.

А потом он подхватил ее на руки и опустил на скрипучую общежитскую койку. Но Тане и этот визг разболтанных пружин показался небесной музыкой.