Люди суземья

Втайне Василий Кирикович надеялся, что поездка в деревню, жизнь без привычного комфорта, рыбалка, ночевки у костра — все это сблизит их и сдружит по-настоящему, по-мужски. И к радости своей он чувствовал, что Герман проявил к путешествию искренний интерес. Но в пути сын опять стал дерзок и язвителен.

«Утомился, вот и сдают нервы», — думал Василий Кирикович.

Мысленно он не раз пожалел, что перед выездом не поинтересовался, как лучше попадать в Ким-ярь. Может, теперь ездят через Сохту, с севера? Что бы позвонить в ту же Саргу и все разузнать!..

А Герман вспоминал, как отец, собираясь в эту поездку, легко и просто рассчитывал попасть на свою родину — в экзотический, как он выражался, край вепсов. В его дорожных планах, кроме поезда, были и такси — от станции до Чудрина, и райкомовская «Волга» — от Чудрина до Сарги, и колхозный «газик» — до самого дома. Не утомительная поездка, а этакое развлекательное турне! Но все оказалось иначе. От станции до Чудрина — целых сто десять километров! — пришлось ехать в пыльном автобусе, от Чудрина трястись в кузове грузовой автомашины и вот теперь идти пешком.

Сама по себе ходьба по таежной дороге была бы для Германа приятна, если бы идти пришлось километров пять — десять. Но тридцать шесть — это уж слишком. Пройдено немногим больше половины, а все тело болит, не хочется ни на что смотреть. Да еще мошкара донимает... Герман поднялся.

— Хочу все-таки костер разжечь, — сказал он, — а то комары сожрут.

— Да, да, хорошо бы костерок-то! — обрадовался отец.

Герман побрел в лес. Гудели ноги, ныла спина.

«А абориген-то ходит по этим дорогам, как по асфальту», — с завистью подумал он о Ване.

Он долго чиркал спички, прежде чем желтый язычок огня взметнулся вверх и стал расползаться по сухим сучьям. Василий Кирикович сел.

— Вот видишь, с огоньком веселее.

Треск хвороста в костре и запах дыма воскресили в памяти Василия Кириковича ту далекую пору, когда он мальчишкой ходил со своими сверстниками вот в такой же глухой лес за грибами и ягодами. И тогда тоже были костры, так же весело плясал огонь и так же пахло дымом. И пусть нелегким было детство — лапти да холщовые штаны, картошка да ломоть черного хлеба, посыпанный солью, — все равно это была прекрасная пора!

— Ничего, Гера, потерпи. Как-нибудь мы одолеем эту дорогу, — сказал отец, ласково взглянув на сына. — Но зато впереди какой отдых, сколько впечатлений! Я уверен, что тебе не придется сожалеть об этой трудной поездке.

— Будем надеяться! — позевывая, отозвался Герман.

Тепло костра навевало дрему. Он расстелил на земле плащ и лег. А Василий Кирикович, весь отдавшись воспоминаниям, незряче смотрел в огонь. Он вспоминал, как в детстве рыбачил на лесных озерах, как вместе с братьями, погибшими в войну, помогал отцу и матери загребать и метать в стога сено, как бегал за коровой в поросшую колючим можжевельником поскотину и как в пору уборки огородов пек в костре картошку. И чем больше он вспоминал, тем острее ощущалась им близость родных мест. Ему даже почудилось, что с низины, от болота, тянет морошкой, а где-то далеко-далеко курлычут журавли... Но скоро и его сморили тепло и усталость, и он тоже лег, чтобы отдохнуть перед трудной дорогой.