Сказка цвета ультрамарин

Неудивительно, что в ответ Марина просто и решительно зависла. Не в силах шагнуть, забывая как дышать. С ней это случалось — еще в детства она терялась именно так. С самого первого своего волнения. В их с сестрой жизни все роли были расписаны четко: Лиза была вундеркинд. В два года читала, к первому классу знала наизусть все учебники, что были ей интересны. Серьезная, умная. Марина же была у них «творческой личностью». Могла подхватить любой мотив, даже не научившись толком разговаривать, четко настукивала на пианино простые мелодии. Рисовала — бесконечно, на всем. Не то чтобы старшая была бесталанна, а младшая глупа. Просто они не мешали друг другу. Лиза рисовала хорошо и много, но не видела в этом себя. А Марина потом отлично училась в школе, обладая отличной памятью и острым умом, но себя не ценила. Сравнивала с сестрой и понимала, что до нее ей — как до звезд. Неплохо, конечно, быть лучшей в классе, но когда ты живешь в одной комнате с той, чья фотография каждый день глядит Марину со стенки на входе в родимую школу под надписью: «Мы ими гордимся»… В общем, Лиза, конечно, целиком и полностью оправдывала чаяния предков, а Марина — лишь ее слабое подобие.

Собой Марина гордиться не пыталась, скорее наоборот, смущалась, когда ее хвалили. Не верила, сомневалась.

Когда в первый раз, еще в детском саду, она вышла одна перед хором солисткой в одном из концертов, вдруг запаниковала. Ничего непривычного, она репетировала сто раз. Но вот сегодня в зале стояли маленькие желтые стульчики, на которых сидели совершенно чужие дети. В первом ряду был очень серьезный мальчик, такой взрослый, наверное, из подготовительной группы. И он смотрел так, как будто не верил. «Эта малявка с огромным бантом будет здесь петь?» — говорило лицо этого очкарика. И маленькая Марина вдруг перепугалась. Да так, что перестала дышать. Какие там песни? Он смотрел — а она умирала на сцене. Гибло все ее детство, убиваемое этим вот взглядом — укоризненным, сомневающимся. Мир вокруг вдруг качнулся, и крошка Маринка вдруг упала в самый настоящий, «девичий» обморок. Первый в своей жизни. С тех пор в каждом незнакомом ей пристальном взгляде нет-нет, а всплывал тот мальчишка в круглых очках и с усмешкой. И Марина теряла дыхание.

Георг подошел сам — не то не заметив ее растерянности, не то просто не обратив внимания. Произнес пару дежурных приветственных фраз таким низким, пронизывающим, почти гудящим голосом, выведшим ее из оцепенения. Шагнул вперед, через плечо глядя на нее и ожидая, что она пойдет следом. Она и пошла, конечно, отчаянно труся. Марина была совершенно не готова к обязанностям «экскорта». Она даже не предполагала, что ей нужно делать. Зачем она вообще здесь? Ах, ну конечно, она же сама сказала ему при подписании контракта, что учится на художника! Вот почему он сегодня здесь. Сам Георг Беккерман на выставке Рене Лалика в Метрополе. Совершенно логичный визит в рамках контракта. Все очень просто. Главное — не сломать каблук окончательно и не свалиться перед камерами.

Но очень скоро эта мысль совершенно выпорхнула из ее головы. Что могла сказать себе Марина, глядя на невероятные шедевры? О, бедные художники-ювелиры! Как им вообще работать, как творить — после Лалика? Все лучшее уже сделано, все шедевры созданы. Абсолютная гениальность работ не давала ювелирам ни малейшего шанса придумать что-то даже близкое к этой красоте. Неподражаемо! Захватывает дух, поражает воображение! При этом Марину даже не столько завораживал блеск камней и металлов, сколько эскизы. Они — начало чуда, его источник, зародыш. По каждому наброску можно понять, как прихотливо изгибается мысль творца. От эскизов Марина получала практически физическое наслаждение. Она всегда любила глазами, теперь — просто млела от удовольствия.