Главврач

Домашнюю тайну он узнал от матери много лет спустя, когда бабушки уже не было в живых. Оказалось, что во время учебы в Ленинграде дедушка Константин Христофорович завел «долгоиграющий», как выразилась мать, роман с институтской преподавательницей философии. Дама родила от него дочь, чему дедушка был безумно рад, поскольку у бабушки выкидыши шли один за другим. Дело шло к разводу и новой женитьбе, но в тот самый день, когда дедушка отправил бабушке решающее письмо, его новая любовь скоропостижно скончалась от разрыва аневризмы мозговой артерии. Дедушка вызвал бабушку в Ленинград телеграммой, которая пришла в Самарканд раньше письма. Высказав блудному мужу все, что она о нем думает, бабушка согласилась удочерить осиротевшую девочку, которая впоследствии стала матерью Константина.

Новость не удивила, а просто шокировала. Невозможно было представить, что бабушка Полли ему не родная… Хотя, что такое «родная» и «неродная»? Кровь тут ничего не решает. Вон, с отцом и его сыновьями от второй жены кровь одна, но родными их Константин не считал. Просто — отец, просто — братья, не более того. А вот соседка Фархунда-апа — ближе любого родственника. То, что бабушка не единокровная, еще не делает ее неродной… Но какой-то непонятный осадок где-то в глубине души все же остался.

Спустя неделю после разговора с бабушкой Константин получил от мамы проникновенно-увещевательное послание. Мама умоляла его «не торопиться», «не доводить дело до постели», «не совершать опрометчивых поступков», «не портить себе жизнь», «не путать вожделение с любовью» и еще много чего просила не делать… Но все уже было сделано. До постели дело дошло на третий день знакомства, чему Константин был несказанно рад. Они с Никой сразу же поняли, что созданы друг для друга, но с женитьбой решили повременить до весны. Это же так здорово — начинать новую жизнь весной, когда природа оживает после зимней спячки, когда все вокруг дышит любовью, когда хочется обнять весь мир и повторять вслед за Пушкиным: «весна, весна, пора любви…».

Как и положено между любящими, поведали друг дружке самые сокровенные тайны. Ника рассказала, что у нее есть оставшаяся от бабушки собственная однокомнатная квартира в Южном Орехове-Борисове на Воронежской улице, а Константин признался в том, что пишет стихи и прочел два последних произведения, посвященные «любимой Н.». Стихи привели Нику в восторг.

— Я чувствую себя Анной Керн! — повторяла она, закатив глаза. — Невероятное ощущение! «Наследуют отчаянью в следующем поколении стихи о чашах твоих коленей…».[5] Нет, ты решительно новый Пушкин! Читай еще!

Константину, хорошо знакомому с творческим наследием великого поэта, хватило ума не упоминать о том, что писал Пушкин о Керн своему другу Сергею Соболевскому спустя год после публикации «Чудного мгновенья».[6] Тем более, что накануне, после первой близости, они чуть было не поссорились. Вроде как по его вине, хотя он ни в чем виноват не был.

Дело было так. Приходя в себя после третьего штурма (другими словами столь пылкое сближение назвать невозможно), Константин сказал в пространство: