Бот любит двоицу

– Глупая, тупая собака! – заорал малыш.

Отец вытянул руки в молящимся движении, но талонорегистратор на ближайшем фонаре уже печатал голубой бланк и призывно пищал.

– Пааап, хочу, чтобы собака бегала. Почему тупая собака лежит?

Голубой лист увеличился в длину, и пока отец семейства успел добежать до талонарегистратора, тот уже выдал еще парочку квитков, потому что разъяренный малыш изо всех своих скудных сил пинал рободога маленькой ножкой.

“Удивительно, откуда в детях столько жестокости”. Покрасневший отец, с кучей голубых бланков на его имя со всей силы врезал парню по уху и тот залился горланистым ором и слезами. Девочки подростки язвительно прыснули. Виктор Николаевич смотрел вслед уходящей с пикника семье и думал о несчастном рободоге под мышкой несчастного отца и о несчастном ухе несчастного мальчика, который не переставал плакать.

Когда злосчастный пылесос вернулся домой, всё встало на свои места, и ритм жизни больше не вылетал в форс-мажорное окно. Виктор Николаевич всё таким же аккуратным почерком оформлял отчеты по бредовым и не очень изобретениям, тестировал и анализировал, распечатывал и упаковывал. С невероятным постоянством автошеф кормил мужчину пюре и рыбными котлетами каждую пятницу, овощным смузи и мясными биточками каждый понедельник и сырниками каждый вторник. За окном всегда было солнечно, вечерами всегда было прохладно, и на какой бы режим Виктор Николаевич не выставлял свое одеяло, одеяло жены было стабильно выставлено на противоположный.

Мужчина и сам точно не понял, в какой конкретно день этой рутины до него однозначно дошло, что ничего он не хотел сильнее, чем изобрести какое-нибудь чудо техники самостоятельно. Бесконечная лента голубых бланков, серьезных и не очень переработок, личные неудачи натолкнули его на мысль о том, что он страстно желает видеть собственное имя на штрафных листах об оскорблении авторских прав. Вереница неменяющихся снов, ночь за ночью приходили под его климатическое одеяло и приносили чувство триумфа и радости несостоявшемуся инженеру. Виктор Николаевич думал усердно, анализировал и сравнивал, но всё что у него получалось придумать, было в той или иной мере лишь переработкой или комбинацией уже существующих или отклоненных им же изобретений.

Однажды ночью ему приснилась сцена, разыгравшаяся в парке, где униженный отец надавал оплеух своему бестолковому отпрыску за оскорбление рободога. Она пришла к нему почти такая же, как и была на самом деле, только мальчик орал на собаку громче и злее, используя словечки, не подходящие его детскому лексикону. И отец, увитый голубыми талонами, как мумия, бил его жещще и остервенелее. И сестры хохотали громче и довольнее. И он сам, Виктор Николаевич, смеялся от души, удовлетворенный наказанием, а в какой-то момент даже захотел подойти к мальчишке и стукнуть по голове. Он не сделал этого, но внутренне был уверен, что никто бы его не осудил, а наоборот, даже сам отец наверняка бы пожал его большую руку, за то, что он ей внес весомую лепту в воспитание дитя.