Живая человеческая крепость
- Автор: Курбатов Валентин Яковлевич, Яковлев Сергей Ананьевич
- Год: 2009
- Язык: русский
- Жанр: Другие документальные фильмы
Электронная книга - «Живая человеческая крепость». Краткое содержание книги:
Вот это всё и есть глумление. А народ наш безответен.
Что ожидается у Вас на Пушкинских днях? Принимаете ли, как прежде, участие? Я стараюсь каждый год в июне посетить Петербург (город почти родной - 10 лет там учился, теперь езжу в гости к дочери), а в Ваших местах, увы, побывать не пришлось, хотя и давно мечтается.
Дата: 2004
От кого: Валентин Курбатов
Кому: Сергей Яковлев
Дорогой Сергей Ананьевич!
Я с тяжёлым чувством прочитал Ваш мемуар о «Новом мире».
После этого брать журнал в руки трудно. Вероятно, так было (да, вероятно, и есть) везде - во всяком случае, по рассказу С. Лурье, так было в «Неве», так же развивались события у Ананьева и Барметовой. Когда мир теряет совесть, он теряет её всюду. Когда умирает народ, развязываются руки у нечистоты мира. Народ для того и убивается (чтобы не сказать - уже убит), чтобы совесть не путалась под ногами, чтобы мы были всяк по себе и решали проблемы к своей выгоде, а какими средствами мы это делаем, уже дело второе. «Все так делают» - вот желанный и всё оправдывающий припев.
Всё во мне болит после чтения, как после избиения. Значит, я правильно сделал, попросив исключить меня из членов нашей своедельной Академии, из соседства с Немзером и Василевским (принят был как-то странно - однажды известили и всё. Конечно, моё провинциальное тщеславие было на минуту утешено). А потом я оказался в жюри Аполлон-Григорьевской премии и после первого же заседания подал заявление и ушёл - так это было болезненно и, при всей внешней протокольной правильности, невыносимо.
Какая радость, что я живу далеко и не пересекаюсь с этим миром.
Дата: 08.11.04
От кого: Валентин Курбатов
Кому: Сергей Яковлев
Дорогой Сергей Ананьевич! Прочитал я Ваше «письмо» из Солигалича. И с особенной остротой понял неподъёмность Вашей утраты милого дома, выращенного, как дитя, своими руками.
Многое в книге отозвалось мне редкой сродностью, счастливой и печальной духовной близостью. Любовь всё время горько мешается с неприязнью. Это очень по-русски. Любить вообще русского человека и Родину и страдать от столкновения с ними в реальности. Видно, так было и будет всегда. И чем далее, тем горше, потому что мы уходим от себя всё дальше и невозвратнее.
На сердце тяжело. Простите.
Дата: 2004
От кого: Сергей Яковлев
Кому: Валентин Курбатов
Дорогой Валентин Яковлевич!
Спасибо.
Я ведь понимаю, сколько всего стоит за Вашим драгоценным для меня отзывом, и что тяжесть Ваша после чтения - это мне скрытый упрек, да ничего поделать с собой не могу.
Хочется создавать красоту, чтобы краски звенели, потому и помнятся всю жизнь - пусть хоть та страница из «Царь-рыбы», которую я упоминал в разговоре с Вами, где автор сравнивает симфонию Калинникова с одиноко стоящей осенней березой, или Павловский парк белой ночью у Достоевского в «Идиоте», или овраг в «Овраге» Гончарова - две или три странички ближе к концу, безумная сцена, неведомо как и написанная, но ради этих-то страниц, как любил повторять Достоевский, всё остальное и пишется. Всё великие художники, а никто на них с этой-то стороны, как на художников, почти не смотрит, и уж совсем никого не занимают страдания русского писателя, которому всё самое заветное, искусство как таковое, приходилось проносить через свои писания чуть ли не как контрабанду, стыдливо и тайком. Только Набоков, пожалуй, позволил себе раскрыться (и даже с вызовом), и вот парадокс: его звенящие краски доставляют читающему наслаждение, но потрясения - нет.
А по следам Набокова - толпа нынешних «стилистов».
Тут, действительно, угроза и роману как жанру, и чему-то ещё более важному...
Дата: 10.11.04
От кого: Валентин Курбатов
Кому: Сергей Яковлев
...Мне бы не надо сознаваться, что я принял основную мысль романа, но смутился художественной растерянностью, а только это действительно так. Текст ослаблен слишком домашней исповедной нотой. Исповедь - есть непременное условие настоящей прозы, но когда она становится «слишком домашней», читатель закрывается. Когда меня искушают писать прозу (а время от времени кто-то непременно советует бросить неблагодарный жанр критики и уйти в сочинительство), я даже не обсуждаю, потому что слишком знаю эти дорогие страницы русской прозы, которые нельзя написать, не будучи одарённым Господним даром. Силы-то есть, и знание есть, а только куда же от себя-то денешься. Меня часто ругают, что в переписке с Виктором Петровичем я отказал в праве называться великим прозаиком Фёдору Абрамову, и даже Виктора Петровича, который его таковым считал, смутил, так что он тоже поддакнул мне. Меня укорили в этом не далее как неделю назад в Иркутске. А всё-таки я стою на своём. Абрамов прекрасно знал, «как надо» писать деревенскую прозу (не зря долго работал на кафедре советской литературы), но писал её в точном соответствии с требованием нормы. И всё в его прозе верно, а однако поставить её в театре смог только Лев Абрамович Додин. То есть не то что смог, а поставил. А русские режиссёры даже не пытались, потому что бессознательно знали, что там правда, взвешенная на аптечных весах, и им было скучно. И принимали Додина так пылко, потому что это было назывное определение России (и в России, и за пределами) - без тайны, без ужаса молчания, которым только и можно как-то передать наш народ. Это умеет Распутин, это умел Астафьев, и из них хороших спектаклей не получится. Тут я даже развивать ничего не буду, чтобы не прослыть тем, чем не являюсь. А Вы мне действительно после романа стали дороги. И я жалею, что не прочитал его раньше - до встречи. Можно было бы говорить сразу «вперед», минуя «переднюю», где мы чаще всего останавливаемся.