Пленить сердце горца

— Дело совсем не в доверии, Хок.

Хок продолжал стоять с выжидательным выражением на лице, и Гримм понял, что сдаваться тот не собирается. Хок будет стараться и так и этак, и даже пойдет на то, чем грозился, — поедет вместе с ним, — если Гримм не даст ему исчерпывающего ответа. Возможно, пришла пора открыть им правду, и пусть даже Далкейт откажет ему в гостеприимстве, узнав эту правду.

— Я, можно сказать, еду домой, — сдался он наконец.

— Кейтнесс — твой дом?!

— Тулут, — пробормотал Гримм.

— Что?

— Тулут, — решительно повторил Гримм. — Я родился в Тулуте.

— Ты же говорил, что рожден в Эдинбурге!

— Я солгал.

— Но зачем? Ты мне говорил, что все твои родные погибли! Это тоже было ложью?

— Нет! Все так и есть. Насчет этого я не лгал. Ну… почти не лгал, — поспешно поправился Гримм. — Мой отец еще жив, но я уже больше пятнадцати лет с ним не виделся.

Один из мускулов на лице сжавшего челюсти Хока дрогнул.

— Присядь, Гримм. Ты никуда не уйдешь, пока все мне не расскажешь, и, по-моему, эта история слишком давно ждет своего часа.

— У меня нет времени, Хок. Раз уж Сент-Клэр сказал, что дело срочное, уже несколько недель назад я должен был быть в Кейтнессе.

— Какое касательство имеет Кейтнесс к этому всему и тебе в том числе? Садись и рассказывай. Немедленно.

Чувствуя, что у него нет ни малейшей возможности отложить этот разговор, Грим принялся мерить шагами комнату и начал свой рассказ. Он рассказал им, как в четырнадцать лет покинул Тулут в ночь кровавой расправы и два года скитался в лесах Северного нагорья, заплетя боевые косицы и ненавидя весь людской род, собственного отца и самого себя. Он пропустил самые горькие эпизоды — убийство матери, времена страшного голода, которые ему довелось пережить, неоднократные покушения на его жизнь. Он рассказал, что, когда ему было шестнадцать, он нашел прибежище у Джибролтара Сент-Клэра; он взял себе новое имя, чтобы уцелеть самому и уберечь тех, кто был ему дорог. Он рассказал, как в Кейтнессе Маккейны снова отыскали его и напали на приютившую его семью. Наконец, голосом, изменившимся от бремени той страшной тайны, которую он раскрывал, Гримм поведал, как его когда-то звали.

— Как ты сказал? — ошарашено переспросил Хок.

Глубоко вдохнув, Гримм до отказа наполнил воздухом легкие и гневно выдохнул:

— Я сказал: «Гаврэл». Мое настоящее имя — Гаврэл!

Во всей Шотландии был только один Гаврэл; никто другой не мог бы сказать, что носит это имя и это проклятие. Он напрягся, ожидая вспышки эмоций Хока, и тот не заставил себя долго ждать.

— Макиллих? — глаза Хока недоверчиво прищурились.

— Макиллих, — подтвердил Гримм.

— Ну а Гримм?

— «Гримм» означает Гаврэл Родерик Икарэс Макиллих. — Горский выговор Гримма, насквозь пропитав это имя, исказил его так, что в грозных перекатах «р» и «л» и резком стаккато «к» нельзя было разобрать практически ничего. — Возьмите первые буквы каждого имени, и вы все поймете. Г-Р-И-М.