Во имя человека

— В теплой ленинградской квартире они, конечно, ни к чему, — рассудительно сказала Санька, — но это — сувенир, Сережа.

Когда Алла Викторовна, похудевшая за время болезни и особенно щупленькая, вышла в приемную больницы, увидела нас всех, ее остренький подбородок дрогнул, покривились пухлые губы, она не сдержалась, заплакала, благодарно глядя на нас зеленовато-серыми, лучистыми глазами в мохнатых ресницах.

— Ну-ну, девочка!.. — ласково сказала ей Наташа, совсем материнским движением обняла ее, прижала к себе.

И Алла Викторовна доверчиво ткнулась лицом ей в грудь.

— Вот, Алла Викторовна, вашей маме на память о Сибири, — сказала Катя, протягивая туфли.

— Спасибо, Катенька! — они обнялись и поцеловались.

Мы все стояли молча вокруг. Ничего особенного, конечно, не происходило, просто человек после болезни уезжал во внеочередной отпуск по настоянию врачей, это мы знали. И проработали мы с Аллой Викторовной всего одну навигацию, многого она еще не умела и не знала, часто ошибалась. Но вот мы все пришли проводить ее. Пришли не потому, что так полагается: за эти несколько трудных месяцев мы просто сроднились с ней, как сроднились бы с любым другим человеком, который наперекор всему честно старается войти в работу, стать полезным делу. Пусть человек этот и молод, и неопытен, и делает чуть ли не первые самостоятельные шаги в жизни. Да ведь таких — большинство здесь, в глухой тайге, на строительстве гигантского химкомбината. Но мы-то хорошо знали цену вот этим откровенным и чистым стремлениям человека, ведь это на них, прежде всего, как на фундаменте, основывалось и все грандиозное пробуждение этого края к новой жизни.

На аэродроме перед посадкой в самолет Алла Викторовна сказала, оглядываясь вокруг:

— Здесь уже настоящая зима, мороз и темнота, а в Ленинграде — еще осень… Вот поживу под маминым крылышком, приведу в порядок легкие — и снова к вам!.. — улыбнулась смущенно: — Больше месяца без вас и не выдержу.

— И мы вас будем ждать, Алла Викторовна! — ответил Панферов.

Самолет ушел, скрылись его разноцветные огоньки в темном, по-зимнему густо усыпанном остренькими точечками звезд небе. А мы еще постояли на морозе, потом молча разошлись.

Когда раздевались в вестибюле клуба, Санька вдруг удивленно сказала мне:

— Смотри, Сережа.

Юра заботливо и вежливо помогал Кате снимать пальто.

На стене поодаль висело большое объявление о диспуте на тему — любовь и дружба.

— Может, послушаем? — спросил я Саньку, кивая на объявление.

— Нет, уж, Сережа, сначала потанцуем, — попросила она и потянула меня за руку к широко раскрытым дверям танцевального зала.

— Соскучилась? — спросил я, идя за ней.

— Ага, Сережа!