Слишком доброе сердце. Повесть о Михаиле Михайлове
- Автор: Щеголихин Иван Павлович
- Год: 1983
- Язык: русский
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Слишком доброе сердце. Повесть о Михаиле Михайлове». Краткое содержание книги:
И. Щеголихин пишет как на современную тему (романы «Снега метельные», «Другие зори», повести «Пятый угол», «Назаров», «Шальная неделя» и др.), так и на историческую. В серии «Пламенные революционеры» в 1979 г. вышла его повесть «Бремя выбора» о Владимире Загорском.
Тот молчал. Его снова подтолкнул Путилин:
— Господин Костомаров, вы как будто испугались чего? На вас это совсем не похоже, молчать со страху.
— Не удивительно, что я молчу! — резко сказал Костомаров. — А удивительно, что молчит он. — И театрально показал на Михайлова, будто не ясно, о ком речь.
— Что такое вы сказали?! — воскликнул Горянский не менее театрально. — Это замечание важное, и вы должны записать его!
«Да что в нем важного?»
Костомаров стоял возле конторки, Горянский заспешил к нему с бумагой и с пером в руках, выглядело все это мизансценой, отрепетированной загодя.
— Вы должны это записать, — потребовал Горянский, подавая перо. Костомаров отворачивался и пера не брал. — В ваших словах намек очень серьезный, он должен быть разъяснен.
— Господин Костомаров никогда не покажут несправедливо, — льстиво сказал Путилин. — Я их довольно знаю по Москве.
— Пишите же, господин Костомаров. Как это вы сказали? Не удивительно, что молчите вы, а то удивительно, что молчит господин Михайлов. Извольте же написать эти слова.
Горянский совал ему перо тычками, как кинжал самоубийце, а Костомаров отворачивался, все больше сутуля спину, стриженая жалкая голова ушла в плечи. А каким бравым корнетом пришел он к ним меньше года назад, смельчаком, умницей, обличителем лихоимской власти, и как полюбили его все, а теперь?.. «Тиран, предатель или узник».
Костомаров принял перо. Стыд опалил Михайлова, родовой стыд за племя человеческое, невозможно стало ему терпеть сцену дальше.
— Отвяжитесь от него, господа! — звенящим голосом воскликнул Михайлов. — Оставьте его в покое! Вам уже известно, это я отпечатал воззвание! Я привез его в Петербург. И не десять экземпляров, и не двадцать. Не сорок и не пятьдесят! — Спазма перехватила дыхание, он положил руку на горло.
— А сколько же? — мягко вставил Путилин, совсем не теряясь от его вспышки, спокойно загибая восклицательный знак Михайлова в вопросительный.
— Я привез их сто! Сто пятьдесят! Двести! Я распространил воззвание по всему Петербургу. Оно стало известно всей России. Я добился, чего хотел, господа, и презираю вашу жалкую торговлю без чести и совести, ваши принуждения и приставания к человеку слабому и сломленному!
Костомаров закрыл лицо руками, перо упало, мелькнув зигзагом, как с общипанного гуся, и пошел к окну, на ходу сгибаясь, не отрывая рук от лица, опустился на стул и зарыдал.
— Ко мне пристают… С утра до вечера… — Плечи его тряслись. — Мать моя в горячке…
Путилин налил воды в стакан, подошел к Костомарову, прося его выпить. Костомаров отпил глоток-другой — жалкий, борода мокрая, бледные кисти дрожат.
— Я не могу говорить… Я хотел бы уйти.
— Можете уйти, можете, — охотно разрешил Горянский.
Костомаров поднялся, глядя в пол, и пошел. Путилин, словно больничная сиделка, услужливо засеменим с ним рядом.
Они сломили его, они любого сломят, у них есть опыт пытошный и традиция, они ломали и не таких. Как два коршуна на цыпленка, набросились они на Костомарова и долбят его и выдолбят из него все, что он знает и даже чего не знает, а лишь может предполагать.
Горянский помолчал сурово, как будто тоже удрученный тяжелой сценой.
— Все-таки я вынужден вернуться к делу, господин Михайлов, и просить вас, чтобы вы написали то, что сейчас сказали. Я понимаю, вы сгоряча, но сказали правду. Так и напишите, что вы привезли двести, или сколько там, точнее, экземпляров.
— Мне мало вашей арифметики, господин Горянский, я напишу все, что нахожу нужным. Только у себя в нумере. А отвечать на ваши вопросы сейчас не стану.
В каземат его повел новый дежурный, молодой улан с пушком под носом. Михайлов шел и радовался непонятно чему и, придя в нумер, первым делом попросил Самохвалова принести обед. Лицо унтера просияло.
— Я ведь говорил ваше высокоблагородие, что ни бог, что ни бог. Сказали, что выпустят?
Михайлов невольно рассмеялся.
— Да нет, Самохвалов, стало хуже, чем было.
— Что ни бог… — забормотал унтер, не понимая шального посидельца.
Чему он радовался? Тому, что спас Костомарова от предательства, это во-первых. Не унизился перед ними, во-вторых. И в-третьих, он будет диктовать им свою волю отныне. Неважно, чем это для него обернется, если и злом, так только для него одного. И ни для кого больше! «Одна голова не бедна, а и бедна, так одна». Он будет им диктовать, а они пусть алчно наматывают-мотают, роняя слюну, плетут-заплетают, им его не сломить, не запугать. Они показали ему, во что превратили молодого корнета, смельчака, честолюбца и не глупца, живой урок преподали, результаты своих черных старании: «И ты таким будешь». Нет-с, милостивые государи, таким я не буду!