Академия

Увы, на валяющегося без сознания Аллена так никто и не обращал внимания. Ясное дело — проблемы индейцев, это не проблемы шерифа. Тут драка идет, какие-такие музыканты?!

Подумал пару секунд, шагнул в глубину сцены — там на стене висела лютня Аллена, которую он повесил перед тем, как выйти на бой. Обычная, стандартная лютня, шесть двойных струн, или можно сказать — двенадцать. Снял лютню, провел пальцами по струнам…инструмент жалобно зазвенел — несчастный подранок, доживающий свои последние дни. Меня даже покоробило от жалости к этой забитой, несчастной лютне. Ну как можно ТАК обходиться с инструментом?! Хозяина бы так изувечить! И тут же вспомнил, что похоже Аллену досталось в своей жизни не меньше, чем его убогому инструменту. Когда-нибудь он умрет в очередном бою с претендентом на сцену, и инструмент продадут за гроши старьевщику. А может и просто бросят в кладовку, где он и закончит влачить свое жалкое существование, покрываясь плесенью, тихо умирая под слоем вековой грязи.

Я со вздохом сел на отставленный к краю стул, на котором до того сидел Аллен, пристроил лютню, и перебирая струны, заиграл, запел:

— Снился мне сад в подвенечном уборе…

В этом саду мы с тобоюуу…вдвоем!

Звезды на небе, звезды на море…

Звезды и в сердце…моем…

Голос! Черт возьми голос! Нет, я все-таки хорош! Не так — хорош голос Келлена. Сейчас я пел не баритоном, не тем голосом, которым привык петь — это был драматический тенор di forza! То есть я, как оказалось, могу менять голос под музыку, под момент! Петь в разных октавах! Эта песня лучше всего слышится, когда ее поют таким вот драматическим тенором. Он и не баритон, но и не совсем такой тенор, как у покойного Козловского, то есть не «женский» голос.

Забавно, но до сих пор я ни разу не пробовал менять тональность своего пения. Пел так, как привык — густым баритоном с хрипотцей, таким, каким привык петь всю свою сознательную жизнь. И вот…оказалось, что я могу петь и тенором! Да еще как петь! Вроде и не сильно напрягался, связки не ощущали особой нагрузки, но голос взлетал в вышину и буквально перекрывал звуки эпического трактирного побоища.

И люди стали замирать, успокаиваться, опускать занесенные для удара руки. Разбитая, умирающая лютня играла как в последний раз в своей жизни, хрипя, бренча, поскрипывая, как несмазанная телега, но всем было плевать на то, как она звучит. Все слушали только меня — меня, Петра Сина!

Все. Разбитые носы заткнуты тряпочками, разбитая посуда сметена в кучи, Аллена унесли оказывать первую помощь (он так и не очнулся, а я не решился помочь ему магией — чтобы не светиться), ну а я пошел к трактирщику, чтобы вместе с немногочисленными счастливцами получить свой законный выигрыш.