Мой Дантес [litres]

– Еще бы! – ухмыльнулся Александр Степанович. – Да ваша тетушка никого кроме мужа не замечала. Ей и дела никакого не было до чувств бедного начинающего критика. Знали бы вы, какие мужчины за ней ухаживали, но все зря. Софья умудрилась хранить верность супругу даже после его смерти. Я ведь звонил ей, предлагал помощь, но она наотрез отказалась встречаться со мной, хотя при жизни адвоката я довольно часто захаживал в дом Лебедевых.

– Как жаль, что я вас не помню. А вы, правда, считаете, что Петр Андреевич Вяземский волочился за женой Пушкина? – совсем осмелела я, переходя к той теме разговора, которая интересовала меня более всего.

Уж очень хотелось не просто прочитать все на бумаге, а услышать из уст автора.

– Правда, – снисходительно ответил Моравский.

– Но ведь князь был близким другом поэта, – осторожно заметила я.

– Что не мешало последнему считать Петра Андреевича безнравственным человеком.

– За что? – вновь оробев, спросила я, с благоговением глядя на собеседника.

– А вы прочтите письма Вяземского к вдове Пушкина, – посоветовал Александр Степанович. – Внимательно прочтите.

– Я помню их, как помню и вашу статью.

– Тогда в чем вопрос? – Моравский удивленно поднял брови.

– В том, что, на мой взгляд, Вяземский не был влюблен в Наталью Николаевну, а всего лишь пытался как-то руководить ее жизнью, боясь повторения старых ошибок.

– Голубушка, да вам ли такое говорить! – возмущенно воскликнул Александр Степанович и уставился на меня так, словно видел впервые. – По словам Егора Ивановича, вы давно и всерьез занимаетесь историей Пушкина и Дантеса. Или он не прав?

– Прав, – тихо ответила я, силясь понять, отчего это Егорушка вспомнил о моем увлечении да еще сообщил о нем знаменитому пушкинисту.

– Тогда как вы объясните весьма недвусмысленные фразы из писем князя? – несколько секунд помолчав, нахмурив лоб, отчего сходство с орлом стало еще большим, Моравский вдохновенно начал цитировать. – «Но признаюсь вам, что любовь, которую я к вам питаю, сурова, подозрительна, деспотична даже, по крайней мере, пытается быть такой». Вяземский преследовал Натали вплоть до ее второго замужества, постоянно топтался в доме, приезжал в те семьи, где могла быть Пушкина, и изводил ее своими нравоучениями и признаниями. «Вы так плохо обходились со мной на последнем вечере вашей тетушки, что я с тех пор не осмеливаюсь появляться у вас и еду прятать свой стыд и боль в уединении Царского Села…» В следующих письмах еще более откровенные выражения: «Целую след вашей ножки на шелковой мураве», «Любовь и преданность мои к вам неизменны и никогда во мне не угаснут», «Вы мое солнце, мой воздух, моя музыка, моя поэзия»… Да разве можно расценивать подобные слова как обычное дружеское участие или заботу?