Зеркальный лабиринт. Выход есть всегда

Я вам не успела рассказать о том, что Марья Петровна пришла к вере. «Всю жизнь я без Господа жила, как против течения плыла», — так она про себя бабе Вале сказала, когда словно на крыльях вылетела из храма после первой исповеди и первого же причастия. «Собирать-то грехи легко, да расставаться с ними слезно», — ответила ей соседка.

«У жизни-то единственно правильное течение имеется — к Богу. Все что не к Нему, то от Него, так это просто, так очевидно, — думала Ванина мама теперь. — Почему я раньше этого не понимала? Жила, будто слепая и глухая. Мимо церкви каждый день ходила и сыночка мимо водила. А теперь он мимо меня ходит. Сама виновата. Всю жизнь только о сынке и пеклась, о муже так не заботилась, как о родной кровиночке. А жили бы по заповедям, не страдали бы так о хлебе насущном, глядишь, и Ваня свои бы картины рисовал, а не чужие копировал. Ведь я помню, как в детстве его к храмам тянуло. До сих пор его картинки с церковками где-то лежат».

Вспомнив о Ваниных работах, Марья Петровна нашла на антресолях его картину — вид Троице-Сергиевой лавры — и повесила ее над кроватью.

Вот так Господь устроил, что, когда началась у Ивана богемная жизнь, мать стала за него молиться. За один лишь год с ней столько перемен случилось, что с иными людьми и за всю жизнь не происходит.

Сказали ей как-то добрые люди, что хорошо бы за сына годовое поминовение в монастырь подать, чтобы монахи-ангелы за него молились. А тут, откуда ни возьмись, баба Валя несется, кричит на всю улицу:

— Петровна, собирайся, внук мой Петр в Троице-Сергиеву лавру едет и нас прихватить может!

А что тут собираться? Платок на голову повязала, жилетку надела, ноги в стоптанные ботинки сунула — и готова паломница. Слава Богу, что сентябрь на дворе, можно налегке ехать.

Перед тем как из дому выбежать, зачем-то прихватила Марья Петровна со стенки Ванюшину работу. В трубочку свернула и в сумку засунула. Холст в нее целиком не поместился, торчал наполовину.

С выездом припозднились. Машина, будто Валаамова ослица, не хотела с места двигаться. Пришлось Петру ее подмазать, поваляться под ней с полчасика. «Искушение», — вздыхали паломницы.

Когда к лавре подъехали, служба уже закончилась. Влетели в храм, а народ на отпуст выстроился. Встали последними — хоть благословиться у батюшки. А батюшка-то какой дивный! Какой красавец-то, как богатырь былинный, только весь седой. А глаза яркие, молодые. «Сам отец Гавриил, ему нынче игумена дали», — шепчут в толпе.

— Благословите, отец Гавриил, — Марья Петровна ладони крестом сложила, голову склонила низко-низко.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, — монах наложил на нее крест. — А что это у тебя, матушка? — он заметил скрученный холст. — Ты никак художница? Дай-ка посмотреть.

Вгляделся отец Гавриил в холст, потом на Марью Петровну внимательно посмотрел и говорит:

— Значит, ты мать того паренька, который лет шесть назад этюд к этой картине рисовал?

Женщина растерянно кивнула.