Народный Пётр. Полное собрание анекдотов и сказаний о Петре Великом

Случилось государю летом идти из Преображенского села с некоторыми знатными особами по Московской дороге, где увидел он вдали пыль, потом скачущего ездового или рассылыцика, машущего плетью и кричащего прохожим и едущим такие слова: «К стороне, к стороне! Шляпу и шапку долой! Князь-цесарь едет!». А за ним вслед едущего на колымажке, запряжённой одни конём, князя Ромодановского, на котором был длинный бешмет, а на голове сафьянная шапка.

Лишь только поравнялся он с ними, то государь, остановясь и, не снимая шляпы, сказал: «Здравствуй, мин гнедигер гер кейзер!» – то есть: «мой милостивый государь кесарь!». На сие не отвечая, князь ни слова, при сердитом взгляде, кивнув только головою, сам продолжал путь далее. По возвращении его величества в Преображенское и, не видя по обыкновению в комнатах своих Ромодановского, послал просить его к себе из Тайного приказа, где князь присутствовал. Но князь отправил напротив к нему грозного рассыльщика с объявлением, чтоб Пётр Михайлов явился к ответу. Государь, догадавшись тотчас о его гневе, пошёл на свидание. При вшествии его величества Ромодановский, не вставая с кресел, спрашивал сурово так: «Что за спесь, что за гордость! Уже Пётр Михайлов не снимает ныне цесарю и шляпы! Разве царя Петра Алексеевича указ не силён, которым указано строго почитать начальников?». – «Не сердись, князь-цесарь, – сказал Пётр Великий, – дай руку, переговорим у меня и помиримся». На что не отвечал Ромодановский ни слова (едва и как будто нехотя с кресел приподнялся) и пошёл рядом с государем во дворец. Проходящему князю-цесарю через передние покои стоящие гвардии штаб-офицеры и другие господа кланялись низко, ибо они его зело боялись и воздавали ему почесть предо всеми отличнейшую. И как государь в другом покое остановился, то призвал сих особ пред себя, велел поднесть цесарю ковшичек отъёмного вина, потому что он водки не любил, а себе и прочим – анисовой водки, а после того предо всеми говорил: «Я надеюсь, что твоё цесарское величество меня в том простит, когда я пред тобою не снял на дороге шляпы. Сие неучтивство произошло от твоего бешмета, в котором сана твоего не познал. Если б ты был в пристойной униформе, то есть, в приличном кафтане, я б отдал надлежащий по чину поклон». Как ни досаден, будто б был такой выговор князю-цесарю, однако под видом извинения объясняя, что бешмет нимало не уменьшает его чина и достоинства, государю сказал: «Я тебя прощаю». – «Теперь мы поквитались с тобою, – отвечал, улыбнувшись, государь и, обратясь к предстоявшим, продолжал следующие слова: – Длинное платье мешало доселе проворству рук и ног стрельцов. Они не могли ни работать хорошо ружьём, ни маршировать, то есть, ходить. Для того-то велел я Лефорту пообрезать сперва жупаны и зарукавья, а после сделать новые мундиры по обычаю Европы. Старая одежда похожа более на татарскую, нежели на сродную нам, легкую славянскую. Долгой бешмет у татар – то, что у казаков казакин. В спальном платье являться в команду не годиться».