Из меди и перьев

Сольвег вспоминала, как уже давно она думала о несчастном случае, который устроила бы ему после свадьбы. Как разом прибрала бы к рукам все его богатство, осталась бы отчаявшейся богатой вдовой. Черная креповая вуаль так бы шла к ее бледной коже. Но она не убийца, говорил ей Магнус. Не убийца, не вор, не предатель, сколько злости клокочет и ни одного клейма на душе. Ни одного кроме потаскухи, как назвала ее служанка Иветта. Ну а кто не таков. Смешно, верна Магнусу была все те три года, что вернулась из заточения. Ненавидела и была верна. Что-то не так с ней. Что-то не так с Сольвег Альбре. Старые понятия о чести держали крепко, как бы ни рвалось ее озлобившееся сердце их разорвать. Она вспомнила тот поцелуй с Эбертом, в который насильно втянула его. От него отчего-то пахло свежим хлебом и вроде молоком. Такой свежий невинный запах, как у ребенка. Она помнила и то, что на какую-то долю секунды ей захотелось прижаться к нему, раствориться в его руках, которые затем так резко ее оттолкнули. Давно такого не было с Магнусом. Там были только тоска с одиночеством. Нередко она плакала, когда оказывалась у него на груди. Там же на долю секунды она ощутила покой, который ей не суждено было и не будет суждено испытать. Даже ненавидеть в полную силу ей не дано. Только кусать губы и выть, точно волку.

Она крепче прижала к груди грамоту от Микаэля на право владения кораблем, которую держала под платьем у самого сердца. Вот он, залог ее свободы. Ей уже было плевать на родовое имя, на неприязнь к торгашам и банкирам. Только помнила, что вот он. Ее шаг прочь от бедности, ее шаг к иному началу. В этом начале она одна, как и положено. Один полу-друг не в счет. Микаэль никогда не был и никогда не станет ей другом. Он был честен с ней, как, впрочем, она с ним. Он рассказал ей про эту девку, про эту бродяжку из Горных домов. Ревность все еще немного колыхалась в груди. Она злилась на нее. Не на девчонку, что удивительно. На себя и на ревность. «У нас бы все равно ничего не вышло, – говорила она себе, а мысли настойчиво зачем-то уносили ее в тот день, когда они вместе пили горячий шоколад из Эльсхана, а лучик солнца путался в ее волосах. – Ничего бы не получилось, нечего и выдумывать.»

Она остановила свою лошадь возле неприметной лавчонки. Ее здесь знали и не понаслышке, вот ведь досада. Она была здесь частой гостьей в последнее время. В ответ на дверной колокольчик вошел дряхлый старик, он уже даже не пытался разогнуться.

– Сольвег Альбре, ну до чего приятный сюрприз, – прошамкал он; в его голосе она уловила злорадство. – Видать осталось еще, с чем ко мне заявиться, красавица.

– Осталось, господин Альто, осталось, – с плохо скрываемым презрением проговорила она. Старик, казалось, олицетворял все, что она ненавидела в своей жизни. Именно к нему уплывали ее богатства, ее честь и достоинство. Он, точно паук-кровопийца, высасывал из нее все остатки той жизни, что она вела прежде.