От мира сего [Роман, повести, рассказы]

— Ай, брось, ничего не будет…

Но Татьяна уже вскочила с тахты, накинула на голые плечи халатик, подошла к зеркалу. Встряхнула коротко стриженными волосами.

— На кого я похожа, ужас что такое!

Свет от настольной лампы освещал ее смуглое лицо с широкими веками и чувственным, ярким ртом.

Вершилов вдруг увидел тонкие, едва заметные морщинки на ее виске, складочку возле губ.

Стареет Татьяна, неумолимо стареет. А жаль, до чего хороша была!

Он чуть было не произнес эти слова вслух, но вовремя сдержал себя. И вдруг понял: все, кончилась любовь, прошла, исчезла. Безусловно исчезла, потому что так вот пожалеть холодно, отстраненно, почти равнодушно можно только человека, уже ставшего чужим, далеким…

Кажется, Татьяна тоже поняла, что это — конец.

У нее с Лерой было одно, общее для обеих свойство: необыкновенно тонкая интуиция, поразительное чутье.

Казалось, она умела угадать чужую мысль, которая едва успела возникнуть.

«Надо же так, — думал подчас Вершилов. — Что Лера, что Татьяна похожи друг на друга тем, что и ту и другую очень трудно обмануть».

Татьяна запахнула халат, застегнула пуговицы возле ворота, будто бы мысленно подвела некую черту, теперь уже окончательно посчитав его чужим и потому не желая, чтобы он увидел хотя бы крохотную частичку ее тела.

— Ладно. Будь здоров, Витек.

— Будь здорова, дорогая.

Вершилов наклонился, хотел привычно поцеловать Татьяну, но она нагнула голову — и поцелуй пришелся ей в макушку.

Он спустился вниз, открыл рифленую, как бы гофрированную дверь подъезда. Обернулся, поискав окна Татьяны, и, не найдя их, пошел к автобусной остановке.

Он знал: больше ему уже не придется бывать в этом доме.

Неожиданно для него в голове зазвучали слова песни, той самой, которую некогда, в Челябинске, Татьяна спела под гитару, взятую у дежурной по этажу: