Письма о русском экзистенциализме

20 июля. Ночью долго думала о тезисах Бахтина о «Бобке», будто бы задающем «тон всему творчеству Достоевского»[180], «микромире» этого творчества. А что если признать правомерным данный резкий поворот бахтинской герменевтики – что за этим последует? Во – первых, вывод о незавершенности бахтинской концепции: Достоевский Серебряного века, «тайновидец духа» также и в версии Бахтина («сумел увидеть дух»), органически не соединен в его учении с апологетом «материально – телесного низа, черпающим вдохновение в оргийности «веселой преисподней». – Но забудем пока о «духе». Что по сути сказал о Достоевском Бахтин, распространив смыслы «Бобка» на все произведения писателя? На этот важный вопрос нам поможет ответить Сартр. Разговор в «Бобке» ведут ожившие на время мертвецы (на мениппейном «пороге» жизни и смерти, уточнил бы Бахтин), – само слово «бобок», которое слышит рассказчик, бессмысленное, бредовое, – это словесная метка абсурдности ситуации. Но вот, «живым мертвецом» называет себя Анни, бывшая возлюбленная героя – рассказчика Сартровой «Тошноты» Антуана Рокантена, также ощущаего себя таковым. Влияние Достоевского на повесть Сартра заметно и невооруженным взглядом. Анни – стареющая эксцентричная актриса, живущая на содержании у старика и меняющая любовников – это, очевидно, реинкарнация Настасьи Филипповны. Антуан же – возродившийся в новых условиях герой «Записок из подполья». Отношения между ними – это конфликт другостей, описанный в «Бытии и ничто», в котором Антуан влечется к мазохистскому, Анни – к садическому полюсу. В монологический дискурс повести включены две диалогические сцены. Как, замечу, и в случае «Записок», первая представляет приятельскую встречу – Антуан обедает с Самоучкой, вторая же сцена любовная, предшествующая окончательному расставанию Антуана с Анни. Монолог в «Тошноте» остро субъективен: это не столько фиксирующий события дневник, сколько исповедь, переходящая в поток сознания. Ключевое слово в таком потоке, обозначающее предел самосознания Антуана, это существование. Именно экзистирование, существование – это ужас Антуана, его безумие, его «тошнота». И это совершенно естественно: существование «я», всматривающегося в себя в тщетном усилии постичь собственный смысл, не будучи существованием в присутствии Бога, т. е. молитвой, имеет тупиковый характер. Это абсолютный абсурд, – скажу от себя, не включенный свыше в проект, идею человека. Антуан ищет спасения от этой смерти заживо у Анни, но та прямо говорит, что она тоже мертва. Коллега! Вы видите, что именно у Сартра создана метафизическая ситуация «Бобка» – общение «живых мертвецов». – А разговор Антуана с Самоучкой в бувильском кафе? Это явная аллюзия на диалоги «русских мальчиков» – персонажей Достоевского по трактирам, давшие основу бахтинской философии духовного диалога. Но у Сартра эпизод в кафе взрывается скандалом – «карнавализуется». Антуана охватывает приступ «тошноты» – нестерпимой скуки, как раз когда Самоучка обращается к нему с призывом любить людей. Подпольная личность, склонная к перверсивным – то ли сюрреалистическим, то ли «карнавальным» фантазиям, Антуан мысленно вонзает в глаз Самоучки десертный нож и ёрничает перед посетителями кафе. «Всемство» шокировано ставрогинскими жестами Антуана, который убегает от людей в свое «подполье» – «тошноту» существования. Как видите, «Тошнота» Сартра пронизана импульсами, идущими от Достоевского. – Но не вернуться ли нам к бахтинской идее «карнавализованного» Достоевского, как бы распустившегося из зерна «Бобка»?