Холодная осень. Иван Бунин в эмиграции 1920-1953

После выхода «Митиной любви» чета Мережковских снова завозилась. Успех повести они расценили как удар по собственным литературным амбициям. Дмитрий Сергеевич вновь стал горячо убеждать Ивана Алексеевича, что у него, у Мережковского, шансов получить «нобелевский миллион куда больше, чем у всех остальных русских писателей, включая Максима Горького и Бунина». Поэтому пусть другие (то есть Бунин) не претендуют, чтобы «не вносить путаницу».

Двенадцатого февраля 1925 года Вера Николаевна записала в дневник: «Ян был в синема и у Мережковских. — «Я их утешил сегодня, сказал, что Нобелевскую премию получит Дмитрий Сергеевич, — «вас и в Англии все знают!» Потом сказал, что моя «Митина любовь» все никак не устроится у французов.

Он и повеселел. Даже спросил — да чем же вы живете?»

Вот почему Мережковским надо было во что бы то на стало опубликовать свою «критику» на «Митину любовь».

И все это не мешало Зинаиде Николаевне бывать у Буниных. 9 февраля Вера Николаевна отметила в дневнике: «Вчера была 3. Н. Любезна со мной до подозрительности. В чем дело?…Думала долго. Додумалась вот до чего: мне кажется, что она в статье об Яне скажет много неприятного. Не простит она ни его успехов, ни Лондона[11] и т. д. Вот и думает приручить меня. Почти 5 лет не замечала моего присутствия, а теперь: «Почему не бываете, пришли бы, полежали у меня на кушетке, отдохнули бы»… Ведь с Яном как было? Приручала. Написала хвалебную рецензию. Хотела его приобщить к ним. Заменить Философова. Пыталась с ним вместе писать пьесу. Пыталась стать его доверенной помимо меня. Когда ничего из этого не удалось, а значение Яна все растет, она решила — пора начать его бранить, а то, неровен час, еще ему и премию присудят… Ее считают умной, сильной, злой и развратной. А она не так умна, он умнее (Мережковский. — В. Л.). Сильна со слабыми, гораздо добрее, чем кажется, и развратность лишь умственная и сильно преувеличенная. Он же человек с оригинальным и образованным умом, представляется нарочно юродивым, чтобы проводить то, что хочет. К людям равнодушен. Они оба считают всех глупее, чем они есть, а потому часто попадают впросак».

И с поразительным двуличием в эти же дни Мережковские просили Буниных:

— Подходит летний сезон. Может, вновь будем жить вместе? Вы, Иван Алексеевич, похлопочите и за нас…

И Бунин хлопотал. Первого марта он переехал из Парижа в виллу Альбу в Каннах. 10 марта он писал Мережковским и их секретарю В. А. Злобину:

«…Мечты мои найти что-либо в новых местах терпят покуда полный крах. Я уже целую неделю провел в самых неутомимых разъездах, хождениях, поисках, — провожу в этом все дни буквально с утра до вечера. Исследовал, — заранее зная, что это глупо, но для полной очистки совести, — Теул и весь берег от него до Trays'a включительно: ровно ничего нет даже более или менее подходящего; да Вы и сами знаете, что такое Теул и что за ним почти пустыня, безлюдная и бесплодная, даже без единой лавочки. Излазил все холмы Cannet, на которых висят голые, жалкие в сущности домики, летом, конечно, столь жаркие, что лопаются живущие в них скалапендры. Излазил и всю Калифорнийскую гору: там «дворцы», до коих сам чорт не доберется без автомобиля, главное-же, адски дорогие даже и летом — дешевле 12–15 тысяч (со средины мая до средины октября) путного ничего нет. То же самое и на Антибском хребте: или ничтожество в гуще и тесноте прочих дач и садиков — или что-нибудь более или менее порядочное, но совсем нам по цене недоступное, чаще-же всего просто не сдающееся. А в Булюрисе, поверьте, жить летом нельзя (я по крайней мере, ни за что не стану): в этой гуще запыленной растительности, у самой воды заедят москиты на смерть, море разобьет нервы, не даст работать, ибо в конце концов вызовет полное сумасшествие, беспокойство дикое. То-же, что выше Булириса[12], по словам агентов, тоже дьявольски дорогое, ибо там летом живут хорошие господа для купания, на которое они ездят на своих собственных машинах. Я туда съезжу, непременно, но уверен, что совершенно понапрасну. Что-же делать? Фондаминские (коих видел два раза — раз у себя, и раз в Грасе) только плечами пожимают: «что вы мечетесь, лучше Граса все равно ничего не найдете!» И точно: удобств — тысячи, и опять, опять многое мне показалось просто очаровательным — какой вид, какой воздух и какие сравнительно со всеми прочими малые цены! Только и там беда: хорошие дачи (по дороге в Ниццу, ибо где-же еще искать?) или не сдаются или суть обитаемы круглый год (как и эта дача, которую я некогда ладил для Цетлиных). Что-же делать, что-же делать? Даже и Montfleuri[13] обещана мне условно: «если не продам до 15 апреля, — к вашим услугам!»