Большой дом. Пожар

— Идти домой? — повторила женщина.

Казалось, Сид Али хотел еще что-то прибавить. Женщина ждала, но он махнул рукой и ничего больше не сказал. Женщина пошла прочь. Она присоединилась к товарке, поджидавшей ее в стороне, и обе крестьянки тем же размеренным шагом направились в деревню.

— На этом самом месте арестовали ее мужа, — сказал один из феллахов.

— Я тоже присутствовал при этом, — ответил его сосед.

— Зрелище было не из приятных, — хрипло проворчал Ба Дедуш.

— Что она делает? — спросил Иссани Исса. — Я хочу сказать, как она живет?

Иссани Исса поселился не в Бни-Бублене, а на ферме Маркуса, у которого работал. Он не знал, что делается в деревне.

— Она все глаза себе выплакала. Когда муж работал, им хватало на жизнь, — сказал Бен-Салем Адда. — А теперь, когда мужа нет, она… ей помогают люди. Ей и Салихе… У той и у другой дети, у одной — трое, у другой — четверо. Обе женщины стойко переносят несчастье.

— В тот день собралось много народу! — продолжал первый феллах.

— И жители Бни-Бублена видели, что произошло, — ответил его сосед.

— Все мы были свидетелями, — прибавил первый феллах.

— Мы видели, как притесняют наших, — заметил другой.

— Они же не воры и не убийцы.

Действительно, это был не обычный арест. Женщины как раз возвращались в деревню с водой; мужчины поили скот; батраки носили навоз на виноградники господина Виллара; и все вдруг заметили двух феллахов, которых вели жандармы. Они шли по большой дороге по направлению к городу.

Мужчины и женщины обернулись, следя за ними глазами.

Рабочий по имени Ахмед-бен-Смаха сказал:

— Долгое им предстоит путешествие. — И снова принялся за работу. Высказав это предположение, он больше ни разу не взглянул в сторону арестованных.

Остальные батраки тоже подумали, что оба феллаха, удалявшиеся по пыльной дороге, не скоро вернутся обратно.

Кто-то издали крикнул слова приветствия арестованным. Но люди догадывались, что за последнее время власти только и ждут какого-нибудь выступления. Это бросалось в глаза. Власти, полиция и колонисты были рады к чему-нибудь придраться. Да, да, очень рады. Феллахи это поняли.

Они вели себя смирно. Их ни в чем нельзя было упрекнуть. И все же те, другие, интересовались ими. «У нас ничего нет, — думали феллахи. — Вот наш рот. Мы зажимаем его рукой, чтобы ни одно слово не сорвалось с губ. Вот наша рука. Она открыта, в ней ничего нет. Это рука, протянутая в знак мира. Мы просили только одного — более справедливой заработной платы. Что ж тут плохого, если человек просит хлеба, всего-навсего хлеба? Разве плохо просить хлеба для детей? Разве наши дети виноваты, что часто плачут? И разве это по нашей вине? Взгляните, мы продаем свою силу всякому, кто захочет ее купить. В чем же тут зло? Кто хочет зла? Кто стремится к злу? Кто первый захотел зла? Вот наш рот — мы зажимаем его рукой».

Феллахи знали, что следует думать об этих арестах и что надо делать. Они ни о чем не сговаривались, но все получалось так, словно они уже давно сообща держали совет. Решение было одно — объединиться.