В дни мировой войны. Мемуары министра иностранных дел Австро-Венгрии [litres]

Такой недостаток предприимчивости является, с одной стороны, новым доказательством того, что Центральные державы не считались с необходимостью подготовить почву для войны, а с другой – отчасти оправдывает мнимую вялость некоторых из ее представителей. Мой предшественник в Бухаресте, Карл Фюрстенберг, оценивал общее положение вполне правильно и ввиду этого указывал потребность в большом денежном фонде, но ему ответили из Вены, что больше денег нет, и просьба была отклонена. После начала войны министерство уже больше не скупилось, но во многих отношениях оно опоздало.

До сих пор не установлено, расценивала ли официальная Россия убийство эрцгерцога как толчок к началу войны уже за четыре недели до этих событий. Я не берусь этого утверждать, но несомненно, что Россия готовилась к войне, полагая, что она неминуема в ближайшем будущем, и что она стремилась заручиться поддержкой Румынии. Когда за месяц до сараевской трагедии царь находился в Констанце, его министр иностранных дел Сазонов побывал также и в Бухаресте. Оттуда он вместе с Братиану проехал в Семиградию. Я узнал об этой поездке, которую при данных условиях никак нельзя было назвать тактичной, уже когда она была закончена, но согласен с Берхтольдом, выразившим мне тогда удивление по поводу образа действия обоих министров.

В 1914 году мне случайно пришлось услышать разговор двух русских. Они сидели в ресторане гостиницы «Капеа» – месте, ставшем потом знаменитым как центр антиавстрийской пропаганды, – за отдельным столиком и говорили по-французски совсем громко и бесцеремонно. Они, очевидно, бывали в русском посольстве и обсуждали предстоящее пребывание царя в Констанце. Как я потом узнал, это были два офицера в штатском. Оба они высказывались в таком духе, что императору Францу-Иосифу уже недолго жить и что его смерть должна послужить России сигналом для объявления войны.

Это были, очевидно, представители «лояльного» направления, желавшего объявить нам войну без предварительного убийства, – и я охотно готов признать, что большинство воинствующего Петербурга принадлежало именно к этому направлению.