Матрикул Без права на подвиг

В лучшем случае им удастся скрыться в ночи. Но, с вероятностью десять против одного, с помощью собак их к утру выловят поисковые группы. И что эти поклонники талмуда в первую очередь поведают дознавателям? Правильно, что их спас мужчина, босой и в грязной советской форме. И надеяться на темноту во дворе особо не стоит. По закону подлости, вот тот фонарь у четвёртого подъезда, к скудному пятачку света которого чернокурточники потащили свои жертвы, прекрасно даст рассмотреть тушку некоего самонадеянного Миротворца.

Значит, следует принять меры: я немедленно скинул гимнастёрку, штаны и нательную рубаху, оставшись в кальсонах, цвет которых с большой натяжкой можно было бы назвать белым.

— Ну что, Гавр, — тихо произнёс я по-немецки, — дальше общаемся только на великом языке Гёте. И пусть сломают башку любые дознаватели!

До нужного мне места было шагов тридцать, не больше. Я приближался осторожно, стараясь контролировать всё пространство двора и периодически посматривая на арки проходов. Нет, похоже, зря я волнуюсь. Думаю, из-за изолированности этого места сюда и потащили этих евреев.

Мне уже было прекрасно видно, что пожилой мужчина сидит на земле, хватая ртом воздух и хрипя. Один из чернокурточников поставил ему ногу в сапоге на грудь и, медленно склоняясь, давил всё сильнее и сильнее. Второй мужчина лежал неподалёку, не подавая признаков жизни. Двое солдат держали женщину, а третий уже, спустив штаны и встав на колени, рвал на ней юбку, громко похохатывая и отпуская смачные матерки. Делал он это деловито и было видно, что со знанием дела.

— Гей, Сашко, ты там жидовочкой не сильно увлекайся! Нам ещё пана Шмулевича уговаривать, шоб он добровольно пожертвовал незаконно нажитое на благо Рейха и Фюрера! — хриплый голос, поощрявший насильника, принадлежал тому самому чернокурточнику, который избивал железным прутом евреев. Сейчас он скинул китель, оставшись в белой вышиванке, девственная чистота которой была обагрена каплями еврейской крови, и выкручивал руки молодому парню, который дико скрипел зубами, но всё же держался, пока не кричал. — Шо, жидёнок, не сладко? — он ухватил парня пятернёй за волосы и резко развернув, впечатал лицом в стену дома, раздался хруст и невнятный всхлип.

— Пощади внука, пан Савченко! — подал голос старик, — я всё отдам …

— Господин визефельдфебель, да не слухайте вы его, то он свою песню тянет, жаден до своего золотишка, а ведь до войны его ювелирная мастерская наипервейшей в Перемышле была. Ща я его, выбл@дка, взбодрю, да невестку Сашко опробует — пархатый нам на блюдечке всё и выложит.

Стоявший особняком на ступенях подъезда тот самый чернокурточник с галунами на левом рукаве скривился, будто разжевал лимон:

— Не переусердствуйте только, да поспешайте аккуратно! Не то гаупштурмфюрер Мольтке нас вслед за сегодняшней партией в лагерь отправит. Будешь тогда, Сашко, дупло от сучка в стене барака драть, пока хрен занозами не сотрёшь!