Тайны Французской империи [litres]

НИКИ. Я тоже не смог понять тогда. А ведь смысл был прост. Слова Господа, которые Элла написала потом на памятнике бедному Сергею: «Прости их, Отче, ибо не ведают, что творят». Прощением пыталась остановить общее насилие. Но мы ее не услышали.

АЛИКС. Милая Элла! Что с ней? Где она? Лучше не думать. Но продолжим наше чтение, милый. Боже мой, мы подошли к самому концу. Уже наступил этот ужасный год. Я всегда хотела все знать о тебе. Но там было событие, которое стало мне понятно тоже только теперь. Случилось это, когда ты в последний раз уехал в Ставку. Было столько донесений, что готовится заговор и, может быть, революция. Я умоляла не уезжать на фронт. Но ты уехал, оставил столицу. И буквально накануне проклятых событий я получила от тебя очень. странное письмо. Прочти его, Ники. Ты ведь знаешь, о чем я говорю?

НИКИ. Да, знаю. (Читает письмо.) «Ставка, 26 февраля 1917 года. Я был вчера у образа Пречистой Девы и усердно молился за тебя, моя любовь, за детей, за нашу страну. Во время службы почувствовал мучительную боль в середине груди, продолжавшуюся четверть часа. Я едва выстоял, лоб мой покрылся каплями пота, я не понимаю, что это было»…

АЛИКС. А я поняла… Да, только теперь! Они все ненавидели меня! Подлые слухи, что выдаю тайны немецким родственникам. В Думе господин, считавшийся вождем монархистов, под овации назвал меня «злой гений царя и России, чуждая стране и народу». Я думаю, тогда ты до конца понял – тебе оставили выбор: я или трон. И ты выбрал – меня, мой рыцарь! Выбрал частную жизнь с семьей, чтобы не сводили с ума жену, чтобы не прятать более болезнь нашего сына. Ты уехал, на фронт чтобы дать возможность мерзавцам из Думы осуществить в столице то, о чем они мечтали. Ты решил отдать престол. И «мучительная боль в середине груди» – результат решения. Я ведь права?

Ники (пожал плечами). Я уехал.

АЛИКС. Ты думал, что переворот, о котором столько твердили, они подготовили? На самом деле как в той пьесе – только болтали, болтали, а чернь вышла на улицу. И забрала Вишневый сад.

Боже мой, я написала тебе шестьсот тридцать пять писем, хотя можно было написать лишь строчку. (Читает.) «Всегда… всегда чувствуй мои руки, обвивающие тебя, мои губы, сильно и нежно прижатые к твоим… Вечно, вместе и навсегда неразлучны».