Философская традиция во Франции. Классический век и его самосознание
- Автор: Дьяков Александр Владимирович
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Политическая энциклопедия
- ISBN: 978-5-8243-2450-1
- Жанр: Философия
Электронная книга - «Философская традиция во Франции. Классический век и его самосознание». Краткое содержание книги:
Возможно, это была всего лишь лесть, но мы склонны полагать, что Паскаль вполне искренне высказал свое мнение в письме к блистательной королеве Христине Шведской, утверждая:
Я питаю особое благоговение к тем, кто вознесен на высшую ступень либо власти, либо познаний. Последние, если я не заблуждаюсь, могут, как и первая, почитаться державными; и власть королей над подданными, как мне кажется, есть лишь образ власти умов над умами, стоящими ниже их, над которыми они осуществляют свое право убеждать, и это право среди них есть то же самое, что право повелевать для политической власти. Мне представляется даже, что эта вторая держава принадлежит порядку более высокому, как умы принадлежат порядку более высокому, чем тела, и более справедливому, ибо в нем места распределяются и сохраняются единственно по достоинствам, тогда как в другом это может делаться по рождению или по случаю. Поэтому следует признать, что каждая из этих держав велика сама по себе; но, Мадам, позвольте мне сказать: вовсе не в обиду Вашему Величеству, одна без другой представляется мне ущербной[250].
Мы видим в этих словах Паскаля удивительное возрождение мысли о философе-царе, со времен античности редко появлявшееся на европейском горизонте.
Гассенди
Пьер Гассенди (1592–1655) стоит особняком среди великих мыслителей своей эпохи. Не стремясь к созданию метода и, напротив, отрицая все и всяческие «методы» – как схоластическую диалектику, так и картезианство, – он предложил, скорее, определенный ракурс взгляда на мир[251]. Этот его взгляд основывался прежде всего на историко-философских штудиях, и в том отношении Гассенди воскрешал античную традицию философствования. Говоря от лица Эпикура, но явно выражая тем самым собственное убеждение, он рассматривал философию как врачевание души и искусство жизни, а не как универсальный научный метод[252]. Отсюда его почти киническое стремление отбросить спекуляцию и опираться исключительно на здравый смысл. В этом заключалась для него философская свобода, libertas philosophandi[253]. Как писал Дюпон-Бертри, «Гассенди обладал разумом достаточно изобретательным, достаточно отчетливым, достаточно обширным, чтобы создать новую систему философии… Однако он придерживался убеждения, что все, что можно было сказать, уже сказано. Он находил у древних философов то, что новые выдавали за что-то неизвестное древности»[254]. Но при этом он прекрасно сознавал, сколь опасно оказаться в зависимости от древних авторов, попасть в темницу аристотелизма, ему пришлось предпринять настоящее восстание против исполинской фигуры философа, подмявшего под себя философию. Действуй он в одиночку, его усилия едва ли могли бы увенчаться успехом. Но у него нашлись могучие союзники – те самые, кого он освобождал от уз аристотелианской схоластики.
Гассенди родился в тот год, когда умер Монтень. Ему пришлось штудировать, а затем преподавать аристотелианскую доктрину; потом он покинул университет Экса из-за того, что его захватили иезуиты; а перебравшись в Париж, он подружился с М. Мерсенном и стал встречаться с такими светилами своего времени, как Гоббс, Гроций и (возможно) Паскаль. Гоббс, с которым они подружились, когда тот приехал в Париж, чтобы не видеть ужасов революции у себя на родине, называл Гассенди в числе людей, двинувших вперед астрономию[255]. Действительно, Гассенди занимался астрономией и математикой, писал против астрологии. Он переписывался с Галилео и Томазо Кампанеллой. Но, если занятия математикой и астрономией были довольно обычны для той эпохи, то едва ли можно сказать то же самое об анатомии, которой занимался Гассенди, и о препарировании трупов. Гассенди писал на латыни, как было принято в то время. Латынь была языком не только ученых, но и всех образованных людей, многие из которых держали дома сочинения на классических языках[256]. Однако Гассенди владел еще греческим, арабским и еврейским.
В первый период своего творчества он тяготел к античному скептицизму и опирался на него в своей критике Аристотеля[257]. Впоследствии его внимание обратилось на Эпикура, которого он хотел бы поставить на место Стагирита, предложив своей эпохе более ясную, стройную и полную философскую систему. Гассенди занимался эпикуровым атомизмом, потому что тот интересовал его и с точки зрения истории философии, и как практикующего физика и астронома. Ведь в своей собственной физике он старался руководствоваться принципами Эпикура. Пирронизм не мог стать для него подспорьем на этом пути, однако отталкивание от античного скептицизма оказалось для Гассенди весьма полезным[258]. В «Своде философии» он уже говорил, что придерживается среднего пути между скептиками и догматиками. Впрочем, скептицизм считался в те времена еще не самым большим злом и при небольшой маскировке вполне мог сойти с рук. Куда опаснее был эпикуреизм. Ведь Гассенди не только выступил против Аристотеля, на которого опиралась схоластика, он еще противопоставил этому признаваемому церковными авторитетами автору безбожника Эпикура, которого Данте поместил в шестой круг ада:
250
Паскаль Б. Мысли. Малые сочинения. Письма. С. 415–416.
251
А. Лолордо, впрочем, настаивает на том, что Гассенди все же пользуется методом, и этот метод – генеалогический, в том отношении, что всякий вопрос он рассматривает, предпринимая критический обзор взглядов философов, с этим вопросом сталкивавшихся. Другими словами, он всегда обозначает историческую локализацию всех философских проблем. При этом, впрочем, американский исследователь подчеркивает, что «Гассенди использует генеалогический метод как строгий антиисторицист, что предполагает существование великих трансисторических вопросов» (LoLordo A. Pierre Gassendi and the Birth of Early Modern Philosophy. N. Y.: Cambridge University Press, 2007. P. 4).
252
«Но заниматься философией нам следует не для виду, а серьезно, ибо нам необходимо не казаться здоровыми, а в действительности ими быть. И заниматься философией следует немедленно, а не откладывать это на завтрашний день, потому что сегодня также важно жить счастливо» (Гассенди П. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1966. С. 303).
253
«Положительное содержание “философской свободы”, – пишет в своей диссертации О. Р. Блок, – сводится, таким образом, к существованию индивидуальному и нравственному: это достойное и “смелое”, я бы сказал, в картезианском смысле, утверждение власти разума и господства я» (Bloch O. R. La Philosophie de Gassendi. Nominalisme, materialism et métapysique. P. 36).
254
Du Pont-Bertris. Eloges et caracteres des philosophes les plus célèbres, depuis la naissance de Jesus-Christ, jusqu'à present. P. 270.
255
Гоббс Т. Основы философии. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1989. С. 68.
256
Так, Э. Мань описывает небольшую, но со вкусом подобранную библиотеку образованного парижанина того века, в которой были «любопытное издание Тита Ливия, Плутарх по-гречески и на латыни, Вергилий ин-фолио, “Хроники” Фруассара, произведения фламандского гуманиста Липса, исторические и правоведческие работы, сборники ордонансов…» (Мань Э. Повседневная жизнь в эпоху Людовика XIII. С. 150).
257
«Использование Пирроновых скептических аргументов значительно увеличило эффективность опровержения Гассенди доктрин из Аристотелевых работ по логике, – пишет Линн Сумида Джой. – Скептицизм, с которым он познакомился в бытность свою преподавателем в Эксе, был мощным и гибким оружием, которое можно было с успехом использовать против всех философий. Конечно, скептицизм уже был частью репертуара гуманистов, и поначалу Гассенди мог считать его всего лишь полезным критическим инструментом и удобным способом выразить свое неприятие современных философских догм. Однако его альянс со скептицизмом Секста и Цицерона был недолгим» (Lynn Sumida Joy. Gassendi The Atomist. Advocate of History in an Age of Science. N. Y.: Cambridge University Press, 1987. P. 32).
258
«Как историк философии, Гассенди полагал себя призванным решить несколько взаимосвязанных исторических задач. Прежде всего, он должен показать, что античные пирронисты и академики-скептики неверно интерпретировали принципы соперничающих с ними греческих школ философии, и заменить их ошибочные версии этих принципов исторически точными сведениями об убеждениях этих конкурентов. Это позволило бы не только ослабить влияние современных последователей Секста и Цицерона, но и способствовало бы должному изучению античных систем. Кроме того, его просили показать, что посредством исторического мышления можно разрешить конфликты, являющиеся результатом отстаивания несовместимых принципов и несоразмерных теорий. Он должен был продемонстрировать эту возможность как в случае современных теоретических тупиков, так и для старых неразрешенных споров. Если бы удалось выполнить эту вторую задачу, тогда некоторые из основных заключений греческого скептицизма оказались бы опровергнуты, и быть может, современным философам природы пришлось бы оставить свои сомнения насчет рациональности научного дискурса в целом. К тому же, они могли бы использовать форму исторической рациональности, лежащей в основании истории Гассенди, для оправдания перспективности своих сегодняшних споров» (Ibid. P. 131–132).