Пазл Горенштейна. Памятник неизвестному

М.М. Что служило образцами для вас лично?

Ф.Г. Целый ряд книг. Теперь для меня является образцом литературы Библия. Но к этому образцу я шел через все возможные книги, и детские в том числе. Я шел постепенно и самостоятельно. А они из салонов пришли – Анны Ахматовой и прочих. У них другая эстетика – эстетика, основанная на самовыражении при отсутствии канонов, при отсутствии мастерства. Вот я теперь занимаюсь эпохой Ивана Грозного, изучаю старые иконы – они всегда создавались строго по канону. Рублевские иконы тоже создавались по канону! А особенно теперь, когда истоптано все на земле, в том числе и культура, возродиться можно только через каноны.

М.М. Вы хотите исключить из художественного творчества элемент самовыражения?

Ф.Г. Нет, разумеется. Но оно же повсюду преобладает над мастерством! Бывают периоды, когда отсутствует самовыражение. Однако теперь оно господствует. И при этом становится очень легко жить дилетантам! Этот процесс начался в 60-е. Ушел Пастернак… Кто остался? Уже не было никого. И новые люди пришли на разрушении всеобщем, на таком анархичном восприятии. Это при том, что среди них были люди талантливые – Войнович, Аксёнов… Но у них у всех – другая эстетика.

М.М. В этом – основной пункт вашего расхождения с шестидесятниками?

Ф.Г. Не только. Я многое не принимал у них – весь этот обновленный социализм, наши в буденовках и прочее. Но сегодня быть политически умным – не такое уж большое достижение. Я не принимал эти вещи чисто эстетически. Вслепую. Но нельзя упрекать их за это задним числом, как это отвратительно делает, например, Солженицын, который сам был одно время «против Сталина – за Ленина»…

М.М. На ваш взгляд, обрисованная им расстановка сил в обществе и литературе 60-х неправомерна?

Ф.Г. Дело даже не в этом. Он не имеет права на многое, что он делает. Потому что он занимает явно фальшивое место, не то место, которое должен занимать, – хотя бы по литературным соображениям. Тут его уже начали сравнивать с Буниным, Герценом, Достоевским… Конечно, это играет очень отрицательную роль, потому что дает молодежи фальшивый маяк… Солженицын – человек примитивного восприятия и такого… шовинистического духа. Причем этот шовинизм, знаете, тоже примитивный – это не шовинизм Розанова… А по языку – это не примитивность даже, это дубовость! Вы почитайте – это же дубовый язык! Он написал когда-то несколько неплохих очерков, теперь тоже устаревших. А потом – взялся за эти тома, потому что знает, что больше написать ничего не сможет. Солженицын, деревенская литература – это всё ложные высоты, поразительно ложные! В 30-е годы такого не могло быть, потому что было мастерство, были образцы, по которым можно было сравнивать!

М.М. Испытываете ностальгию по 30-м?

Ф.Г. И немножечко по 50-м. Тогда все же общий уровень литературы был несравнимо выше… Я не все принимаю у Платонова и у Булгакова очень многое не принимаю, но общий уровень был выше… Вы знаете, есть в обществе нравы. Так и в литературе – есть нравы! И человек, пусть он будет плохим, но он знает, что ему нельзя вести себя по-другому. А что сейчас происходит? Упали нравы всяческие, в том числе и литературные. Поэтому Генис н Вайль выдают себя за каких-то великих критиков – люди из стенгазеты! Поэтому существует такой «образец», как Солженицын! В 30-е годы, когда господствовали определенные нравы, такое было невозможно!