Тринадцатый апостол. Том II

Пока мы идем по деревне, я заставляю себя успокоиться и даже пытаюсь завязать вежливую беседу с нашим провожатым

— Вас здесь не беспокоят буколы? Дома в вашей деревне совсем не защищены.

— Нет. У нас нечего взять, мы очень скромно живем. А потом: кто же станет обижать лекаря, к которому возможно придется обратиться за помощью? — пожимает плечами терапевт.

Ну, да… Врачи всегда и везде на особом счету. У нас в легионе даже самые последние задиры с ними никогда не ссорятся. Вдруг завтра к ним в руки попадешь? А дома здесь и правда из разряда «чистенько, но бедненько», и эта сдержанная скромность чувствуется во всем — она словно витает в воздухе. Но держит себя селянин с большим достоинством, и я сразу вспоминаю ессея Авраама — интересно, как он теперь поживает? Нужно будет спросить в письме у Петра — пусть разузнает для меня.

Домишко, к которому мы подошли, практически ничем не отличался от своих соседей. Ну, если только флегматичным мулом, который щипал траву неподалеку, да небольшой повозкой, стоящей под навесом с соломенной крышей.

— Рафаил, к тебе пришли… — громко позвал наш провожатый в раскрытую дверь, но на порог дома не ступил, оставаясь на улице рядом с нами.

— Кто там еще пожаловал? — раздался скрипучий старческий голос, и в дверях показался пожилой мужчина. Седые волнистые волосы его были собраны в хвост и перехвачены кожаным шнурком, а рукава хитона аккуратно подвернуты, оголяя крепкие для его возраста руки

— Шало́м Алейхе́м! — вежливо приветствую я лекаря.

— Шалом! — улыбнулся мне мужчина — А ты, наверное, Марк? Матфей был уверен, что ты его обязательно найдешь. Ну, проходите, не стойте на улице.

Мы благодарим за помощь мужчину, чьего имени так и не узнали, и заходим в дом лекаря. Внутри домишко видимо перегорожен на несколько помещений, но все проходы занавешены домотканым полотном, так что увидеть, сколько там комнат, и их обстановку нет возможности. А нас с Луцием хозяин заводит в ближайшую крохотную комнатушку, где изо всей мебели только лежанка у стены, да грубо сколоченный стол у маленького оконца. Глаза мои быстро привыкают к царящему здесь сумраку, и я, наконец, вижу апостола

— Матфей…! — бросаюсь я к лежанке — Как же ты меня напугал, дружище!

Хочется обнять его и встряхнуть, как следует, но я неловко застываю на полпути, поняв, что мои объятья ничего кроме боли ему сейчас не принесут. Выглядит апостол ужасно даже в сумраке. Лицо его в синяках, один глаз заплыл, а голова замотана тряпицей. Хочу схватить его за руку, но с ужасом вижу, что она тоже зажата в лубке. То есть у него еще и перелом вдобавок к пробитой голове.

— Ну, что ж ты так, а? На неделю нельзя тебя одного оставить! — укоризненно качаю я головой, стараясь унять дрожь в своем голосе, жалко мне его до слез! — А если бы тебе не помогли, если бы никто не защитил тебя?

— Учитель всегда говорил, что свет не без добрых людей — через силу улыбается мне Матфей разбитыми губами — Я рад вас видеть, Марк, Луций… как вы съездили в Мемфис?