Загубленная любовь [Tainted Love]

Четвёртый голос: Добрый предутренний пятничный сон. Не могу отвести глаз от языков ярко-белого пламени, они словно окутывают меня своим знанием — на самом деле это душа кого-то из святых. Меня пробуждает детский плач. Я узнаю этот плач — мой брат раздавлен горем от того, что мама покинула своё физическое тело. Весь этот свет — конечно же, это мама, настоящая мама. Мама, где бы ты ни была — я так счастлива, что прониклась тобой. Боже милостивый, благодарю тебя.

Первый голос: Одарённый жулик создает у тех, кого он обманывает, впечатление, что знает о них практически всё — но ловко избегает упоминания любых конкретных деталей из их жизни, которые теоретически могли бы дать людям зацепки для его разоблачения. Такой жулик позволяет своим новым знакомым собственной фантазией заполнять пробелы в его болтовне там, где речь идёт об их собственной жизни. Сходным образом построены повествования наших родителей об их жизни, потому что мама и папа всегда были рядом с нами, и поэтому мы воображаем, будто знаем о них всё. Однако попытайтесь выяснить подробности — и почти всегда окажется, что не так уж много в истории родителей того, что можно выяснить со всей определённостью. Родители всегда в чём-то жулики; научиться быть отцом или матерью нередко оказывается сложной задачей для тех, кто обычно считает себя ребёнком бабушек и дедушек своего сына или дочери.

Четвёртый голос: Пасха, воскресенье — около двух часов ночи. Я просыпаюсь от чьего-то мягкого голоса: «Джилли, Джилли, проснись, займись медитацией». Такой сладкозвучный голос. Потом возникает зрительный образ в камее — Давид. Мне видны только его голова и плечи, на нём эта бело-сине-зелёная спортивная рубашка, волосы рассыпаны по плечам, и на лице загадочная полуулыбка; исходящие от него вибрации поднимают меня с постели и выталкивают на веранду; поднимаю глаза и вижу луну — ровная половина диска. Боже, что ты пытаешься донести до меня? Это означает мою лучшую половину? Или это лишь ещё одно ниспосланное тобой испытание? Вид настолько прекрасен, что меня охватывает безусловное, совершенное счастье. Сколько же времени прошло с тех пор, как я последний раз испытывала такое? Последний раз, кажется, когда Джордано был в Индии — но в любой момент, когда он был мне нужен, я могла увидеть его, услышать, коснуться его, оказаться рядом с ним, совершив это астральное путешествие.

Второй голос: В 1942 году, во время войны, массированные бомбардировки Лондона привели к кризису систему распределения продуктов и товаров по талонам; и криминальные круги стали естественной частью жизни даже тех, кто превыше всего ценил самое тленное из всех преимуществ — собственную респектабельность. Чёрный рынок, взяточничество, поддельные талоны и промтоварные купонные книжки — лишь они делали хоть сколько-нибудь сносным существование подавляющего большинства лондонцев в годы Второй Мировой войны и после её окончания[149]. Именно тогда, в те годы, понятие «злодейство» в Англии сильно американизировалось; скажем так — в трактовке пандитов[150] из масс-медиа оно трансформировалось в нечто, совершаемое с определённой целью и под руководством боссов организованной преступности. Эти журналистские передёргивания весьма далеки от рутинной реальности и того, что на самом деле представляет из себя криминальная деятельность; и кстати, в этом отношении между первой и второй половинами двадцатого столетия гораздо больше преемственности, чем разрывов. Основной особенностью послевоенного времени было то, что люди вроде Джека Спота[151] и Билли Хилла наслаждались шумихой, которой сопровождались их старания преподносить себя как королей преступного мира. По большей части это достигалось созданием определённого имиджа и налаживанием задушевных отношений с отобранными криминальными репортёрами — Хилл поддерживал очень тесную связь с журналистом Данкеном Уэббом, а Спот лепил себя с гангстеров из американских фильмов: носил дорогие классические костюмы, сшитые на заказ, и показывался в модных клубах. В шестидесятые подобными экзерсисами в области связей с общественностью занимались близнецы Крэи, но они пошли несколько дальше, в том числе давали репортёрам фотографировать себя в компании знаменитостей; но поскольку сами Крэи были мерзавцами, их влияние на умы, а также экономический успех их деятельности в значительной степени переоценивают. Спот и Крэи были весьма сомнительными типами, и даже фильмы, для которых эти британские гангстеры послужили прототипами, были прямым следствием американской политической пропаганды, превращавшей многих не особенно крупных и архаичных чикагских гангстеров в основные фигуры для запугивания общественности ещё и для того, чтобы мощь раздавившего их государства казалась огромной. Но без процесса американизации, требовавшей потакания со стороны Флит-стрит[152], не было бы Свингующего Лондона. Рок-культура, разумеется, была лишь одним из множества путей, по которым вспышка гангстеризма распространялась — и с которых одновременно шёл неплохой доход.