Милашка для грубияна (СИ)

Парень весь горит, дыхание сбивчивое, а движения все настойчивее. Его язык сплетается с моим в диком танце, и у меня из груди вырывается стон. Как же мне хорошо с ним!

Рубашка уже выправлена из брюк, и я пальцами чувствую его упругие мышцы, которые до сих пор напряжены. Да когда ж ты расслабишься, черт возьми? Неужели даже сейчас он способен контролировать каждое свое действие?

Гормоны делают резкий скачок верх, и я уже практически не контролирую свои эмоции, поддаваясь только желанию и первобытным инстинктам. И тут Артем резко отстраняется, правда, продолжая удерживать меня в объятиях. Прикасается своим лбом к моему, пытаясь успокоиться и восстановить дыхание.

— Что-то не так? — спрашиваю тихо, глядя на него.

Он тяжело дышит, закрыв глаза. До сих пор чувствую, как парень напряжен. Да что за черт в него вселился? Почему он так резко остановился? Вижу, что хочет меня так же сильно, как и я его. И бильярдный стол не самое плохое место для нашей страсти, искры которой разлетелись по всей комнате. Да что там комнате — по всему огромному дому!

— Думаю, тебе лучше уйти, — произносит негромко, так и не открыв глаза.

— Почему? — говорю первое, что приходит в голову.

— Так будет лучше.

— Отойди, — убираю руки с его спины.

— Катя, — произносит с хрипотцой в голосе, прижимая еще ближе к себе.

— Отпусти меня.

Артем тяжело вздыхает, еще несколько секунд стоит в такой позе неподвижно, после чего медленно убирает руки, открывает глаза и нехотя делает шаг назад.

«Какой хорошенький», — произносит внутренний голос. — «Отдайся ему».

«Отвали», — отвечаю, приходя в себя. Интересно, как я сейчас выгляжу со стороны?

— Давай мы все отношения выясним потом, — он серьезен, как никогда, сканируя меня взглядом.

— Нет никаких отношений, Вишневский, — спрыгиваю со стола, поправляя маечку. — И выяснять нечего.

— Катя!

— Я двадцать семь лет Катя, дальше что?

Минуту мы стоим друг напротив друга на расстоянии вытянутой руки. Смотрим, не двигаясь и не предпринимая попытки сблизиться вновь. Во мне закипает злость, на виске Артема бьется жилка так настойчиво, что я вижу невооруженным взглядом, как он нервничает.

— Прости меня.

— Проехали, — делаю шаг в направлении двери, но Вишневский хватает меня за руку, поворачивая лицом к себе.

— Не обижайся, — говорит грустно, продолжая меня сканировать.

— Не обижаюсь. К твоему сведению, даже в браках с двадцатилетним стажем иногда случаются форс-мажоры, — усмехаюсь.

— Я не могу, — произносит почти по слогам. — Сегодня, — сморит пристально. — Завтра пятница.

— Надоели вы со своей пятницей, что в ней такого особенного? Ты мне график составь, когда можешь, чтобы я дурой полной не выглядела в следующий раз.

— Кать, ну прости, — наконец-то он повышает голос, выходя из себя. Его начинает бить лихорадка, руки дрожат, и голос дрогнул. — Я же извинился. Правда, не могу сегодня.