Актеры [Театральные записки]

— Боженька, боженька, помоги мне, пришли какую-нибудь тетку или дядьку, и не так их, как их наследство.

Все громко рассмеялись.

Этот смех застала Наташа, она пришла вместе с Охотовой, бабой Анной и Волынским, который был уже навеселе.

— «Так вот где гульбищ скверное гнездо», — продекламировал Волынский. Друзья пожимали друг другу руки, а Богданов продолжал:

— Ты понимаешь, Саша, Юсуф молит бога послать ему опять тетку или дядьку, и не так их, как их наследство, и тогда мы все, — он объяснил, как бы охватывая руками присутствующих, — организуем товарищество, собственный театр без богачей и без антрепренеров.

— Правильно, — сказал шутливо Волынский, — а я — кассир.

— Боже сохрани, — вскричала старуха Охотова, — ты все пропьешь и пустишь нас по миру.

— Убей меня господь, если я товарищей обижу, — серьезно ответил Волынский. — Кому пришла в голову эта гениальная идея? Что же, прекрасный выход из положения, — продолжал Волынский.

— Мне, то есть нам, пришла эта идея: мне, ему, ему, — указывал на нас Богданов. — Нужны для начала деньги.

— Да у тебя же они есть, — воскликнул опять Нарым настойчиво. — Продай богатыревский подарок, золотой портсигар, и у нас будут деньги.

— Никогда! — возмущенно воскликнул Богданов. — Этот портсигар я завтра верну обратно Богатыреву: нам наше товарищество, наш театр надо начинать чистыми руками и с чистым сердцем, а не богатыревским золотом. Я ему верну это золото и скажу такое, что даже его совесть заговорит.

— Молодец, Иван, спасибо тебе, правильно сделаешь, — сказал Горелов, пожимая руку Богданову.

— Спасибо вам, Иван Арсентьевич, и от меня, — взволнованно промолвила Наташа, сидевшая в углу дивана.

— Ну и душа у тебя гордая, Богданов, люблю я тебя за чистоту твоего сердца, — воскликнул Волынский, — друзья мои, у меня ничего нет, беден я, как церковная крыса, но если бы у меня было огромное состояние, богатство, я бы отдал его на благое дело, сиречь для вашего товарищества. Но морду я все-таки этому богачу побью и не ему одному, попадет и Штекеру и Свидерскому. Мне рисковать нечем: или вышлют, или посадят. — Он покачнулся, схватился за голову, зажал ее обеими руками и очень искренне, мягко и грустно произнес: — Эх, бедная моя головушка, отчего ты такая буйная, непутевая, — и опустился на стул.

— «Спи, моя радость, усни», — мягко пропел Богданов, обняв Волынского.

— Не надо, Сашенька, — глотая слезы, подходя к Волынскому, тепло, по-матерински гладя его голову, шептала Охотова.