(не)любимый препод

Звенит звонок.

Другой рукой обхватывает за грудь и толкает на себя, одновременно подается навстречу, и звон в моих ушах тоже все студенты слышат, железно, я познаю свою глубину так остро, словно он меня только что напополам рассек. Оконная ручка в ладони поворачивается, и ветер бросает колючий снег в лицо, эта уличная оплеуха спасает, уже открыла рот, но дыхание выбивает, и я падаю на подоконник.

Он даже меня не поцеловал, никак не подготовил к сексу, тупо голый хрен, а не прелюдия. И теперь я не шевелюсь, не помогаю ему. Но его движения, глубокие и протяжные, адажио, пальцы ласково гладят мои бедра, и мне так приятно, что едва держу стоны.

Он поднимает к себе, целует затылок и ускоряется. Шлепает меня бубенцами чпок-чпок, в этом звуке похоть безграничная, совсем уже недопустимая. Осязаемость его внутри меня зашкаливает, и я сдаюсь. Завожу руки за спину и толкаю его ближе. Приспущенные брюки врезаются ему в кожу. Я и ремень сжимаем его отличную круглую задницу. Ремень меланхолично, а я кайфую.

Его темп меняет мои ощущения, от сладких к пряным, во мне зреет шаровая молния, я делю ее с ним. Он ставит меня удобнее, опирается на поясницу, и вышивка жемчугом на водолазке скребет пластик. Задирает мою ногу наверх, я давлю коленом на подоконник, но не могу устоять, тяну руки в окно и цепляюсь за карниз.

Пальцы загребают снег, ладони немеют от холода а между ног печка. Дикарь яростным трением добывает мой огонь. Рвано и беспорядочно дышит, как пещерный мужлан выплескивает в меня ярость, это не секс, он потрошит мою тушку, и я пищу, и, дворник, наверное, думает, что где-то неподалеку свихнулись кошки, решили, что на календаре март, сезон охмурения котиков.

Если бы не держал меня, я бы вывалилась, но он держит и вколачивается. Принимаю еще четыре крышеносных удара, и он тормозит. Нет, только не это. Толкается по инерции, пульсирует у меня внутри, и что-то неразборчивое выдыхает в спину.

Не могу думать, что это все, я хочу дальше. Но он выскальзывает. Снимает меня с окна.

Неловко поправляю юбку. Он скатывает забитую белым резинку и швыряет в мусорное ведро. Застегивается.

Кончил дело — гуляй смело, наглядно. И пофигу, что некоторые дела не закончили. И надеялись на продолжение.

— Мог бы спросить. Не онанизмом занимался.

— Что?

— В любви женщина ребро, а в сексе, судя по твоей логике, рука. С рукой не советуются — будем дальше до мозолей или ты все, устала?

Он хмыкает. Целует, бисеринки пота смазываются на меня, смешиваются со снежинками, которые подкидывает ветер.

В коридоре кто-то дергает ручку, потом негромко стучат. Голос Николь шепчет в щель:

— Кристина, ты там? Ты чего ключи от машины раскидала. Берите, катайтесь, кто хочет.

Он отстраняется. Облизываю губы и не знаю, что должна дальше делать. Меня поимели во всех смыслах. И отодрал, и выкрутил мозги. И мне слегонца грустно.