Горький и евреи. По дневникам, переписке и воспоминаниям современников
- Автор: Уральский Марк Леонович
- Год: 2018
- Язык: русский
- Год: Алетейя
- ISBN: 978-5-907030-18-3
- Жанр: Культурология
Электронная книга - «Горький и евреи. По дневникам, переписке и воспоминаниям современников». Краткое содержание книги:
уже в начале творческого пути, с появлением в 1892–1893 годах в русской периодике статей, посвященных творчеству Ницше, Горький активно начинает использовать «ницшеанские» формулы для обозначения процессов «внутреннего освобождения», «революции духа», происходившей среди его героев. К этому времени относится любопытное признание, сделанное Горьким в письме к А. Л. Волынскому: «Ницше… нравится мне. А это — потому, что, демократ по рождению и чувству, я очень хорошо вижу, как демократизм губит жизнь, и понимаю, что его победа будет победой не Христа, как думают, а — брюха». Желание «сдобрить» прессную «народническую» похлебку, главным ингредиентом которой продолжал оставаться «скромный труженик», «страдалец-интеллигент», чем-то «острым» — налицо. Как известно, подобной «острой» приправой тогда же явился горьковский «босяк», заступивший на место прежнего «учителя жизни». «Босяк» же Горького, как было единодушно отмечено критикой, оказался весьма начитанным в ницшевской афористике и походя сыпал «ницшеобраз-ными» речениями… [ЗОБНИН. С. 23].
Первым, кто узрел в Горьком ницшеанца, был Николай Минский (наст. Виленкин; 1955–1937) — поэт, философ-мистик и авторитетный литературный критик «серебряного века», предтеча, по определению В. Брюсова, русского символизма. В своем обозрении «Литература и искусство» (газета «Новости», 1898, № 138, 21 мая), посвященном анализу
двух выпусков «Очерков и рассказов» тридцатилетнего провинциального писателя М. Горького, Минский обнаружил, что собранные вместе слова и жесты героев Горького далеко выходят за рамки традиционной русской морали. Прежде, рассыпанные по различным газетам и журналам, провинциальным и столичным, эти «очерки и рассказы» не давали эффекта «вспышки». Но собранные в одном месте они позволяли обобщить мировоззрение если не автора, то его персонажей. А поскольку отделять автора от героев критика традиционно не желала, то и возникло мнение, что новоявленный писатель законченный ницшеанец.
Разбирая рассказ «На плотах», Минский писал: «Правым оказывается сильнейший, потому что он большего требует от жизни, а виноват слабый, потому что он постоять за себя не умеет. Нужно сознаться, что в нашей литературе, насквозь пропитанной учением о любви и добре, такая яркая проповедь права сильного является довольно новой и рискованной» [БАСИНСКИЙ (I). С.28].
В дальнейшем о ницшеанской доминанте у Горького писали многие видные русские критики конца ХIХ начала ХХ в., самой разной политической ориентации.
Народник Михаил Гельрот в очень подробной статье «Ницше и Горький (элементы ницшеанства в творчестве Горького» (1903 г.) [МГ: PRO ET CONTRA. С. 382–431], утверждал даже, что:
доживи сам Ницше до наших дней, он к своему «единственному психологу», у которого еще можно чему-нибудь поучиться (Достоевскому), присоединил бы с обычным для него страстным увлечением и г. Горького.
Однако, заметим, Горький, вслед за Ницше, ненавидел христианский гуманизм страдания, составлявший основу мировоззрения Достоевского. Позиция «ненавистника страданий» была заявлена Горьким еще в 1913 г., в статье «О Карамазовщине» он писал:
Милосердие — прекрасно, да! Но — укажите мне примеры милосердия «кляч»! А милосердием, любовью «рысаков» к людям творилось и творится в нашем мире все, что радует нас, все, чем гордимся мы. Гуманизм в той форме как он усвоен нами от Евангелия и священного писания художников наших о русском народе, о жизни, этот гуманизм — плохая вещь <…>… На мой взгляд, с людей страдающих надобно срывать словесные лохмотья, часто под ними объявится здоровое тело лентяя и актера, игрока на сострадание и даже — хуже того… <…> я смотрю на сию путаницу не с точки зрения социальной неразберихи, а глазами инстинкта, биологической силы, которая внушает мне вражду ко всякому страданию.
<…>
Несомненно и неоспоримо, Достоевский — гений, но это злой гений наш. Он изумительно глубоко почувствовал, понял и с наслаждением изобразил две болезни, воспитанные в русском человеке его уродливой историей, тяжкой и обидной жизнью: садистическую жестокость во всем разочарованного нигилиста и — противоположность ее — мазохизм существа забитого, запуганного, способного наслаждаться своим страданиием, не без злорадства однако рисуясь им пред всеми и пред самим собой… Главный и наиболее тонко понятый Достоевским человек — Федор Карамазов, бесчисленно — и частично и в целом — повторенный во всех романах «жестокого таланта». Это — несомненно русская душа, бесформенная и пестрая, одновременно трусливая и дерзкая, а прежде всего — болезненно злая: душа Ивана Грозного, Салтычихи, помещика, который травил собаками мужика… Очень искаженная душа, и любоваться в ней — нечем.